Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская

– Сусанна, – позвала Олимпиада.

– О, Липка! – хихикнула Сусанна, смешок вышел сухой, мертвый, как и все вокруг. – Живая? Как догадалась?

– Я больше ни с кем в городе не общалась, – пожала плечами Олимпиада. – А вот с тобой поговорила, и вдруг на меня сирень нападает.

Сусанна погладила тянущиеся к ней ветви, сочные, налитые кровью лепестки. Сирень была уже не белая – пурпурная.

– Могло это быть, конечно, испытание бабки моей, но – садовые цветы? – Олимпиада покачала головой. – Нет уж.

– Ну и с чем ты пожаловала? – спросила Сусанна.

– Чтобы попросить тебя остановиться. Мертвого не вернешь.

Сусанна была слишком слаба, поэтому села не сама. Ветви сирени оплели ее и подняли, окружили плотным коконом. Она была измождена, бледна до синевы, так, что видна каждая вена. Только глаза ее горели ярким огнем, но легче от этого не было: в глазах было безумие.

– Да что ты знаешь?!

Ничего, тут Сусанна была права. Олимпиада могла только догадываться, сопоставляя сны и увиденное наяву.

– Возлюбленный твой ни жив, ни мертв, стоит между мирами, и ты пытаешься его вскормить, вернуть к себе хоть живым, хоть умертвием. Но у тебя ничего не выйдет, Сусанна!

– Мне еще немного осталось, – зашептала Сусанна. – Совсем чуть-чуть. Всего несколько капелек, всего пара человечков, и миленький мой со мной будет.

– Ты сама умрешь! – крикнула Олимпиада, но Сусанна ее не слышала.

И ветви сирени, сломав окно, раскрошив камень стены, проломив ее, протиснулись в этот пролом и потянулись к Олимпиаде. Она попыталась выскочить за дверь, но ее уже оплели толстые, усыпанные цветами ветки.

– Прекрати!

– Миленькому моему мужская кровь нужна, мужская сила, – продолжила невнятное бормотание Сусанна. – Но и девица сойдет, да, сойдет, сойдет.

– Это уж явно не про меня!

Олимпиада заозиралась, надеясь найти пути к отступлению. Будь при ней колдовская сила, едва ли все эти ветки, пышные соцветия причинили бы ей хоть какой-то вред. Она была стократно сильнее Сусанны, чьи жалкие крохи силы едва ли помогли бы ей вернуть любовника.

Сусанна управляла ветвями. Ее они наверняка не тронут, значит, подле Сусанны безопаснее всего.

Олимпиада метнулась к постели, перепрыгивая через змеями извивающиеся ветки, обняла сухонькое, костлявое тело бывшей подруги и замерла, зажмурившись. Ветви не остановились. Они уже, кажется, не разбирали, кто перед ними. Сил Сусанны не хватало, чтобы управлять всей этой махиной, разъяренной, взбешенной. Кокон сплетался вокруг, все сильнее их сдавливал, прижимал друг к другу, лишая способности дышать. Легкие, точно пух, безжизненные волосы Сусанны набились Олимпиаде в рот.

Почти лишенная способности дышать, погруженная во мрак, Олимпиада поняла, что умирает.

* * *

День с самого начала не задался. Письмоводитель Богуславский как в воду канул. Генеральша Иванова молчала, только плакала, а стоило пригрозить ей Священным Синодом, и вовсе разревелась в три ручья. Супруг ее тоже молчал, но по-иному, с достоинством. Раскрыл он рот только для того, чтобы вызвать адвоката. Можно было не сомневаться: дура-генеральша за убийство пойдет на каторгу, а вот муж ее выйдет сухой из воды. Мать-покойница против него показания не даст, даже если Петр Петрович виноват. Сейчас она подчиняется иным законам, принципиально иной морали и будет мстить обидчику. Так, как сама она видит справедливость.

Лихо сел напротив, скрестив руки на груди. Поспать бы. Потом чаю выпить и, пожалуй, еще поспать. Да только – дела. Генерал этот, жена его, дура, труп, который все никак не могут достать из-под земли.

Лихо развязал тесемки, папку раскрыл и просмотрел бумаги. Молодец, Михайло Потапович. Времени с задержания прошло всего ничего, а он опросил, описал, резюмировал.

– Согласно свидетельским показаниям, последний раз мать вашу живой видели после праздника первого Обретения главы Иоанна Крестителя[26]. Более года тому назад. После вы на все расспросы соседей отвечали, что вашей матери нездоровится и она никого не принимает.

Генерал молчал и глядел прямо. Слышал, должно быть, рассказы, что будто бы члены Синода распознают ложь, и потому старался ничем себя не выдать.

Досадовал, был раздражен, особенно на жену злился, дуру-кокетку. Что стоило ей очаровать столичного чиновника, чтобы глаза закрыл в нужный момент? Ведь не задавал лишних вопросов ни Миль, ни священники, которым старуха всегда отсылала пожертвования, несмотря на свое ведьмовство. Даже старая яга Домовина, и та молчала.

Лихо подавил желание отряхнуться от чужих мыслей, которые чувствовал сейчас даже ярче, чем эмоции.

– Вы, Петр Петрович, подготовили убийство матери, – сухо и твердо сказал Лихо. – Дар у вас есть, пусть и слабенький. Вы понадеялась, что мать ваша, умирая, «сдаст чертей», всю силу передаст вам. Ваша жена – женщина невеликого ума, слушается вас во всем и согласилась отравить свекровь. Однако мать ваша предпочла беспокойное посмертие, и вам пришлось прибегнуть к помощи Сторожка, о котором вы узнали, я полагаю, от покойного Штерна.

Генерал не проронил ни слова, генеральша завыла еще громче. То ли на дуру обиделась, то ли испугалась наконец-то по-настоящему. Дверь открылась, и Мишка зашел, закусывая губу от досады.

– Там, Нестор Нимович, адвокат генерала прибыл. И тело готово к осмотру, как нам передали.

Лихо с громким хлопком закрыл папку.

– Подготовьте дело, Михайло Потапович, и отправьте в Петербург. Пусть им обер-прокурор Синода занимается.

Некоторое время спустя, уже в коляске по дороге к реке, Мишка спросил:

– Он же не выйдет сухим из воды, Нестор Нимович?

– Может, и выйдет, – отозвался Лихо. – Но возмездие рано или поздно настигает каждого, об этом лучше не забывать. Кто нашел тело?

– Да мавки опять, – досадливо поморщился Михайло Потапович. – Вы же знаете, Нестор Нимович, каково их допрашивать.

Мавки были на месте, глазели за тем, как тело достали из песчаного плена и разложили на брезенте. К уже знакомой Ненюфаре присоединились две товарки постарше, смотрящие пустыми рыбьими глазами. С Лихо они встретились взглядами, кивками обменялись, но говорить не пожелали.

Тело походило на те, что уже находили который день на берегу, разве что было не совсем обескровлено.

– Кажется, упырь наш не успел докончить начатое до рассвета, – предположил Михайло Потапович.

Лихо присел возле тела, оглядел его, но ничего примечательного не нашел. Разве что небольшое покраснение кожи, точно след от ожога.

– А скажи-ка мне, Ненюфара, цветы ты ночью на берегу видела?

Мавка пожала плечами.

– Нам цветы всегда видны, ваше превосходительство. Лилии там, ненюфары, опять же.

– А сирень? Белая сирень?

Мавка отвела взгляд.

– Значит, видела, – кивнул Лихо.

– Знаете, господин хороший,