Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская
Проснулась. Села, разминая шею. Так и заснула в гостиной комнате, в кресле, заказанном Штерном из московских мастерских. Оно было сделано в стиле государыни Елизаветы, так-то удобно, если не спать в нем, сворачивая себе шею. Олимпиада встала, плотнее кутаясь в шелковый китайский халат. Был он плотный, тяжелый и весьма приятный на ощупь. Сверху весь был расшит шелком – пионы, птицы какие-то, пагоды, а подкладка из тонкого хлопка ласкала, гладила полуобнаженную кожу. И все же в нем Олимпиада чувствовала себя почти голой.
Уже рассвело. Выйдя на кухню, Олимпиада посмотрела через окно на родительский дом, но пробираться туда передумала. Нет уж, и в халате походит, не развалится.
В шкафу сыскалась банка кофе, оставшаяся еще с тех времен, когда Олимпиада по праву хозяйничала на этой кухне. В ней даже кофе не убавился. Олимпиада сварила его целый кофейник, налила себе щедро полную кружку – такой бы квас пить, а не кофе, – сахару положила куска три и села к столу.
– Не люблю я кофе, – посетовал Лихо, входя на кухню. – Но без него сегодня, похоже, не проживу.
Вид у него был потрепанный: на лице появились свежие царапины, одежда была в грязи, а кое-где и порвана, и тени под глазами. Лихо зевнул, налил себе кофе и опустился на лавку.
– Я вам, Олимпиада Потаповна, платье принес. – Он выложил на стол сверток в хрусткой розовой бумаге, так запаковывали свои товары в лавках готового платья на торговой стороне.
Олимпиада покраснела.
– Не стоило… вы… – Слов у нее не нашлось ни чтобы возмутиться, ни чтобы поблагодарить.
– Не ходить же вам в халате, как басурманка! – хмыкнул Лихо. – Вам, Олимпиада Потаповна, безусловно, к лицу, да только люди не поймут. Да и считайте это благодарностью за помощь.
– Какую помощь? – с подозрением уточнила Олимпиада, разворачивая сверток.
– Без вас я бы и на дом Лиснецкой не взглянул, и о сирени едва ли подумал.
Платье было светло-голубое, какое-то девичье. Вдове такое носить не пристало. Впрочем, не больше, чем старинный сарафан.
– Спасибо, – сказала Олимпиада. – У вас… у вас кровь на щеке.
Лихо пальцами тронул царапины и поморщился.
– Еретичку ловил.
– Поймали, Нестор Нимович? – Олимпиаде тут представилось, как борется он, вооруженный своей огненной плетью, против оскаленного чудовища. Картинка вышла былинная, несмотря на то что сам по себе Лихо на былинного героя не тянул.
– Поймал и к бабке вашей отправил погостить, – усмехнулся Лихо. – А вот генеральша Иванова и, возможно, муж ее будут судимы за убийство бедной старухи Ивановой, удерживание ее беспокойного духа в саду дома, торговлю мертвецами, да и много что еще.
Некоторое время они молча пили кофе. Потом Лихо спросил:
– Что за вещие сны вам снятся, Олимпиада Потаповна?
– Глупости всякие, – попыталась уйти от ответа Олимпиада.
Лихо покачал головой.
– Что за сны?
Олимпиада тронула край стола, выскобленного, старого. Тесто на нем хорошо раскатывать.
– Река мне снится, огненная, бурлящая, мостик через нее железный, а на мосту стоит человек, худой и мертвый. И все ему несут – кто руку, кто ногу, кто кровь свою, человек все это принимает, а насытиться не может.
Скрестив руки на груди, Лихо разглядывал потолок.
– Очень интересно…
Он хотел сказать еще что-то, но в дверь заколотили. Лихо со вздохом поднялся, вышел в сени, и вскоре оттуда послышался зычный рокот – Мишка. Олимпиада осторожно выглянула. Лихо пробежал глазами телеграмму и кивнул.
– И труп у нас, очередной, – отрапортовал Мишка, голову поднял, и Олимпиада едва успела укрыться за дверью. Еще не хватало, чтобы ее в чужом доме заметили!
– Богуславский Семен – это кто? – спросил Лихо.
– Письмоводитель, – удивленно ответил Мишка.
– Ясно. Богуславского в отделение отправить, а я на тело взгляну. Где оно?
– Как обычно, у реки. Но на это, – Мишка смутился немного, – на это, Нестор Нимович, время потребуется. Его еще надо из глины достать.
Стукнула дверь, и Олимпиада вновь осталась одна.
Сперва она переоделась, и платье, к ее смущению, пришлось впору. Халат был сложен аккуратно и на столе оставлен. Затем Олимпиада прибралась, вытерла грязные следы в сенях, пыль кое-где смахнула. Постояла, раздумывая, что же делать. Домой идти? Бабка уже, должно быть, переполох устроила. А может, и решила, раз внучка не дошла, значит, не достойна ведьмой стать.
Олимпиада вышла в город и пошла куда глаза глядят, рассматривая заросли сирени. Что ж тебя так много-то в этом году? Разрослась, голубушка! Но чтобы упыри облик сирени принимали… никогда такого не было.
Раздевшись вчера, Олимпиада оглядела свое тело, но кроме нескольких царапин нашла только красные крошечные точки на шее, пяток, не больше. Точно укусы мелких насекомых. Они зудели немного в первые часы, но сейчас Олимпиада могла забыть о них. И что же это значит? Да и значит ли?
Олимпиада покачала головой. Дела сыскные нужно оставить Лихо и Мишке, это их забота. Своей же у Олимпиады, почитай, никогда и не было.
Ноги, как оказалось, привели ее прямиком к городской больнице. Сирень обступила ее особенно сильно, казалось, еще немного, и через заросли уже невозможно будет пробиться. Запах стоял нестерпимый. Протянув руку, Олимпиада сломала одну ветку, и на изломе потекла густая мертвая кровь.
Поднявшись по ступеням, Олимпиада шагнула в просторную больничную приемную. Сирень не пропускала сюда ни свет, ни воздух, и дышать было тяжело. Пахло также сиренью вместо привычного стойкого запаха лекарств, который пропитывал больницу, лип к одежде, к коже, и всякий уносил его с собой. Все словно бы истончилось, посерело, начало осыпаться. И люди двигались медленно, сонно.
Олимпиада подошла к дежурной сестре милосердия, дремлющей за стойкой.
– Я пришла навестить Сусанну Лиснецкую. Можно к ней?
Время было раннее, неприемное, но сестру это, кажется, не волновало. Она лишь подняла руку и махнула куда-то в сторону.
– Выйдите на воздух, – посоветовала Олимпиада. – Вам отдохнуть нужно.
В коридоре, которым она прошла затем, было еще хуже. Свет ламп потускнел, в углах сгустились тени, паутина скопилась под потолком. Все было мертво и серо, и сколько для этого потребовалось времени? Может, больница всегда такой была, просто Олимпиада того не замечала? Или же Сусанна виновата.
В палате ее было распахнуто окно, ветки сирени проникали сквозь него, переплетаясь, и было их так много, что, казалось, вот-вот рама треснет.
