Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская
– Траур долго носить не следует, – приказала она, разглядывая черное платье. – Через неделю пошлем за портнихой и выправим тебе гардероб. А пока тебе лучше у бабушки пожить.
Ефросинья Домовина жила в лесу, возле опушки, в самой настоящей избе на курьих ногах. Даже мухоморы окрест имелись, бузина да бересклет. Но дорожка к ней была проторенная. Часто приходили, вызывали, подносили подарки – иногда и деньги – и спрашивали совета. А потом зачастую сожалели, потому что советы старой ведьмы всегда отличались неприятной оригинальностью.
Что будет, когда бабушка узнает, что Олимпиада утратила свой дар?
Изжарит, наверное. На лопату посадит, и в печь.
– Оставь ты ее пока в покое, – попросил отец, не поднимая глаз от газеты. – Дай девке дух перевести.
– Она с полгода дух переводила! – процедила мать. – Как знать, где она шлялась и чем занималась. Как знать, не… не…
Этого мать произнести не смогла, только красноречиво посмотрела на живот дочери.
Чего боялась она? Что был ребенок от сильного ведьмака, но в ненависти своей к Штерну Олимпиада вытравила его из чрева? Что был ребенок, и даже родился, но Олимпиада бросила его там, в Крыму? Не худшее место, чтобы вырасти. Или же боялась мать, что загуляла неразумная дочь и понесла от какого-нибудь малахольного человечишки, и ребенок родится такой же малахольный?
Замутило.
– Я… я бы прогулялась, – выдавила Олимпиада наконец. – Погода хорошая. Пройтись хочу, с подругами встретиться.
Подруг-то у нее и не было. Две давние, еще школьные, с которыми Олимпиада сблизилась в годы обучения в Московском Женском Институте, давно уже о ней позабыли, а местные… не подруги, так, приятельницы. Но мать, должно быть, не обращала на это внимания, поэтому и отпустила дочь в город.
А собственно, подумалось Олимпиаде, как она может хоть что-то запретить своей давно уже взрослой и даже вдовой дочери?
Загорск, к удивлению ее и легкой досаде, совсем не изменился. Как и дом, он за год не постарел даже, весной прихорошился и точно насмехался над Олимпиадой. Она чувствовала себя старой на этих одетых сиренью улицах. Шла себе неспешно, позволяя ногам нести тело, куда им вздумается. Шуршала черным шелком своего траурного платья.
Вслед ей оборачивались, перешептывались, обсуждали вполголоса возвращение в город вдовы ведьмака-убийцы. Большинство людей считало, что и сама она – злодейка, каких свет не видывал, и лишь прикидывается невинной овечкой. Недалек тот день, когда и ее перерубит пополам огненный меч почтенного агента Священного Всемудрствующего Синода.
Олимпиада не возражала. В какие-то минуты ей действительно хотелось этого. Силы в ней нет, ничего, кроме колдовства, она в жизни своей не изучала. Замуж? Какому ведьмаку нужна обессиленная жена? Какому доброму христианину нужна жена, чей первый муж казнен был по решению Синода? Какому?..
От реки тянуло тиной и рыбой, что после удушающего запаха сирени, пропитавшего весь город, казалось облегчением. Олимпиада свернула на протоптанную рыбаками и купальщиками тропинку, прошла обрывом, спустилась ближе к воде, туда, где давно уже пора было подновить мостки. Они наполовину ушли под воду, позеленели от тины, заполированы были сотнями сотен ног. Мальчишки в августе, когда река мельчала, сигали с этих мостков в воду. В июне и июле, пока вода еще на подъеме, они предпочитали прыгать прямиком с обрыва, пугая своих родителей и оглашая округу звонкими криками. На Ивана Купалу здесь пускали венки все загоржане, вне зависимости от веры.
– Эй, э-эй! Вдовица Штерн!
Олимпиада обернулась на голос, задрав голову. Мавка, сидящая на развилке высокой, перекореженной временем ивы помахала ей рукой. Ненюфарой[24] ее звали, мавки часто брали имена громкие, пышные и нелепые, точно какие-то актрисы. При жизни имя ее было то ли Людмила, то ли Светлана, и лет тридцать тому назад утопилась она в затоне от несчастной любви. С тех пор проводила все свое время недалеко от той затоны, сидя на дереве и рассуждая о чужих любовных историях. Пару раз пыталась заманить кого-то к себе в компанию, но мавки издревле жили в реке, и загорские мужчины на них редко обращали внимание, и живых девок хватало. Приезжим же все разъясняли чин по чину. Да и Штерн им внушение сделал, так что, случалось, мавки вытаскивали тонущих и доставляли до мелководья. Платой за спасение служил нелегкий труд: выслушать бесконечные их причитания о тоскливой подводной жизни.
– Липка, а Липка, – сказала мавка, чуждая каких-либо условностей мира живых, – помоги нам по старой дружбе.
Дружбы как таковой не было, но, в отличие от многих горожан, мавок Олимпиада не боялась.
– Покойник у нас, – заявила Ненюфара. – Мерзкий – жуть! Ты братца-то своего позови, а то нам от реки удаляться неможно.
– Показывай, – велела Олимпиада, которая мавкам не доверяла. Любили они покрасоваться и создать среди живых, ходящих по суше, переполох.
– Так там, в затоне моей. – Ненюфара махнула рукой влево.
До затоны пришлось добираться, продираясь через кустарники, увязая по щиколотку в топкой грязи. Подол платья был испорчен, да и ботинки, пожалуй, тоже. Наконец Олимпиада вскарабкалась по осыпающемуся песку на небольшой пригорок, и перед ней открылась затона. Вода была спокойна, не затронутая течением, и лишь слегка покачивались водяные лилии и кубышки. И мертвое тело, сухое, истонченное, точно изъеденное до кости.
Похожее на то, что видела Олимпиада во сне.
– Ну так? Мишку кликнешь? – спросила Ненюфара.
– Да, – ответила рассеянно Олимпиада, разглядывая покачивающегося на воде мертвеца.
– Не утопленник это, – объявила мавка. – Не наших рук дело, Вилами клянусь да Купалой!
Клятва была серьезная, таких богов и духов мавки бы гневать не стали ни в жизни, ни по смерти.
– Хорошо, – сказала Олимпиада. – Сейчас приведу полицию.
– Ты замолви за нас словечко перед господином из Синода, – попросила мавка, преданно заглядывая в глаза.
– И что, послушает он меня? – усмехнулась Олимпиада. – Жди здесь, приведу я Мишку.
* * *
– Извините, – потупился Мишка. – Опоздали мы.
Лихо присел на одно колено возле распластанных на полу тел. Опоздали они, если он судил правильно, по меньшей мере на четыре дня. Точнее доктор скажет. В подполе ямского трактира было холодно, но тем не менее тление уже затронуло приятелей покойного Дикого.
– Поножовщина. – Мишка достал книжицу, в которую прилежно все записывал. Памяти Лихо, способной удерживать мельчайшие подробности сколько потребуется долго, он немного завидовал. – Кто убийца – неизвестно, но подобные драки в «Длинной версте», увы, обычное дело.
