Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская

Олимпиада села на пол, прижала колени к груди, ткнулась в них лицом и разрыдалась, и наплевать, что черный шелк слезами будет испорчен. Она рыдала долго, и что-то уходило с этими слезами. В конце концов стало легче. Она поднялась, сняла с себя дорожное платье, пыльное и заплаканное, и переоделась в почти такое же, тоже черное, тоже шелковое. Точно ведьма с открытки, шляпы остроконечной не хватает. Сверху только шаль белая, потому что к вечеру стало прохладно.

Олимпиада спустилась как раз в нужный момент и угодила в крепкие медвежьи объятия Мишки. Брат стиснул ее, прижал к себе, ткнулся носом в волосы и замер. Молчал. Олимпиада была ему благодарна за это молчание, за тихий звук его дыхания, за стук сердца. Все по-прежнему.

Потом Мишка отстранился, улыбнулся и подмигнул.

– Вдовство тебе к лицу, сестрица, – шепнул он едва слышно, одними губами.

Олимпиада усмехнулась.

– А, Мишенька, – мать появилась из столовой, говоря, как всегда, снисходительным тоном. – Что же Нестор Нимович, он не придет?

Мишка слегка покраснел, бросил быстрый тревожный взгляд на Олимпиаду.

– Так ведь… матушка… такие дела…

– Кухарки у Нестора Нимовича нет, – строго, обвинительно сказала мать. – Экономки нет. Кабы не мы, совсем бы он заработался и с голоду умер.

– Ваша правда, Акилина Никитична, – произнес голос спокойный, ровный, до того тихий, что каждый его расслышал. – Если позволите, я бы воспользовался и сегодня любезным вашим предложением.

Мишка отстранился, но не ушел, остался стоять, держа Олимпиаду за плечи.

Вошедшему было на вид лет сорок, а может, и меньше, а виной такому впечатлению была легкая проседь в густых волосах. Он был высокий, статный, худощавый, очень элегантный – сразу видно, из столицы прибыл. А глаза странные – зеркально-серые, а в них Олимпиада видела свое отражение, и оттого сделалось не по себе.

– Нестор Нимович Лихо, – представился мужчина, поклонившись. – Начальник городского сыска и член Священного Синода.

Убийца мужа ее, Василия Штерна.

– Ваше превосходительство, – Олимпиада присела в реверансе, отводя глаза.

– Прошу, Олимпиада Потаповна, без чинов, – сказал Нестор Нимович Лихо, ее руки не целуя и своей не подавая. И этому Олимпиада была только рада.

Засуетилась мать, зовя всех к столу, кружась вокруг нежданного Олимпиадой гостя, точно пчела вокруг цветка-медоноса. Все верно, верно. Ей сейчас нужно доказать важному господину из Петербурга, из самого Синода, что она в делах зятя замешана не была, знать о них не знала. Может, и не знала, как не знала сама Олимпиада, но нельзя же было не догадаться! Откуда ведьмаку силу черпать, как не из крови и смерти? Не березки же ему обнимать!

Стол был круглый, за таким можно сидеть, не встречаясь взглядом, особенно если водрузить в центр букет сирени. Однако, к немалой досаде Олимпиады, букет мать переставила на столик-консоль у окна, и теперь можно было беспрепятственно разглядывать лицо сидящего почти напротив Лихо.

Хорошее было лицо. Худое, строгое, умное. Морщины на щеках намекали, что он и улыбаться умеет, но по какой-то причине этого не делает, точно стыдится. Нос тонкий, с горбинкой. Глаза яркие. Волосы причесаны аккуратно, но одна бестолковая прядка все время норовит упасть на лоб. Хотелось протянуть руку и поправить ее, поэтому обе руки Олимпиада спрятала под стол, а взгляд опустила в тарелку. Она до того старалась стать незаметной, что, кажется, пропустила мимо ушей несколько вопросов.

– Олимпиада, что с тобой? – Голос матери прозвучал раздраженно.

– Олимпиада Потаповна, должно быть, устала с дороги, – тихо, мягко сказал Лихо. Голос у него тоже был своеобразный, с хрипотцой, точно горло сорвано.

– Я, Нестор Нимович, ума не приложу, что ей вздумалось поездом ехать от самой Ялты? – посетовала мать. – Есть же верные, приличествующие ведьме способы.

– «Там ступа с Бабою-Ягой идет, бредет сама собой», – насмешливо процитировал Мишка. – Вы, маменька, скажете тоже. Что же, от самой Ялты на помеле лететь? Поездом надежнее, спокойнее, да и… подумать можно.

– Ну о чем, о чем ей думать?! – всплеснула руками мать.

Это не сегодня началось и даже не одновременно с тем, как начала Олимпиада терять силу. С детства это было: ее игнорировали, не замечали, говорили в ее присутствии так, точно Олимпиада – стул, или коврик, или пташка неразумная. В детстве ей даже казалось, что так и надо, ведь дети должны почитать родителей. Потом настало отрочество, юность, замужество, а ничего не изменилось. И Штерн перенял эту манеру, говорил о чем вздумается, ругал ее, не глядя в глаза. Кто она?

– Как вам Крым, Олимпиада Потаповна?

Вопрос Лихо, заданный с искренним интересом, заставил Олимпиаду вздрогнуть и поднять голову.

– Море красивое.

– О, – встряла вновь мать. – Были вы там, Нестор Нимович?

– И не единожды, – ответил Лихо, продолжая между тем смотреть на Олимпиаду.

Странное чувство возникло: он знает. Знает, что силы оставили ее. И не то чтобы сочувствует… Вроде бы как-то досадует.

– Мне случалось сопровождать государя несколько лет назад, даже в регате поучаствовать. Но я, честно говоря, моря не люблю.

– Ну так, Нестор Нимович, каждому-то свое, – улыбнулась мать. – А в городе что же, все спокойно?

Лихо отвел наконец взгляд, и точно выдернули штырь, на котором держалась вся Олимпиада. Ей стоило немалого труда держать спину прямо.

– Пока, Акилина Никитична, вам тревожиться не о чем.

Они заговорили о городских новостях, о людях, которых Олимпиада должна была знать, да вот беда, не помнила совершенно. Еще о чем-то. Все мимо ушей. Только об одном она думала: поскорее бы ужин этот закончился и можно было уйти в свою спальню.

Но после ужина пришлось перебраться на веранду, где накрыто было к чаю. Заваривала Марфа, а это всегда выходило у нее плохо. Сделав единственный глоток, Лихо поморщился, чашку отставил и посмотрел на мать.

– Могу я поговорить с Олимпиадой Потаповной наедине?

Ее саму никогда не спрашивали. Однажды вот так же Штерн заявился в дом, переговорил с матерью, с отцом – мнение последнего было менее важно, – а потом вывел ее в сад и поставил перед решенным фактом. Брак.

– Если вы не возражаете, Олимпиада Потаповна… – Лихо указал на сад. – Пройдемся?

Сиренью пахло, еще – разрытой землей и близким дождем. И электричеством, разлитым в воздухе. Гроза будет. Лунного света и света из окон вполне хватало, чтобы пройти по дорожке, не рискуя споткнуться. Молча дошли до старой искривленной яблони, Олимпиада коснулась ладонью ее шершавой шкуры, изъязвленной временем, и спросила:

– О чем вы хотели говорить?

– Это только формальность, Олимпиада Потаповна, вам волноваться не о чем, – ответил Лихо