Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская
Олимпиада погладила ствол. Раньше она чувствовала течение внутри дерева соков, жизнь, поднимающуюся от корней, формирующую крону, завязывающую плоды. Сейчас это было просто старое дерево.
– И да, и нет, Нестор Нимович.
– И как это понимать?
Олимпиада обернулась. Луна отражалась в зеркальных глазах Лихо, отчего они странно мерцали. Жутковатое вышло зрелище. Впрочем, отчего бы не быть жутковатым члену Священного Синода, у которого такая власть и над людьми, и над ведунами, и над всякой расшалившейся нежитью.
Страшно стало. Ведь может он в одну секунду выхватить свой огненный меч и…
Страшно и хорошо, потому что в таком случае все быстро закончится, почти безболезненно, и сожалеть станет не о чем.
– Я не знала, что муж мой убивает людей, ваше превосходительство, – ответила Олимпиада тихо. – Но едва ли могла не догадываться об этом вовсе. Маг ведь, ведьмак. Не березки же он обнимает.
– Вы боялись его?
– Ну что вы! Что за глупости?
Да. Очень боялась. Не было у Василия Штерна ни сердца, ни совести. Даже если бы и не был он убийцей, от него все равно добра не жди. Гнилое нутро. В те времена Олимпиада это нутро еще могла видеть, потому и не хотела выходить за Василия, да как откажешь? Мать считала партию выгодной, говорила о детях, которые непременно унаследуют силу обоих родителей, о влиянии Штерна, о его положении в Загорском обществе.
– Знаете, Олимпиада Потаповна, – сказал вдруг Лихо, улыбнувшись, – мир мужем вашим покойным и матерью не ограничен. Яблоня эта плодоносит еще?
Неожиданная смена темы сбила Олимпиаду с толку.
– Д-да…
– Сладкие? Душистые? Я, видите ли, Олимпиада Потаповна, запахи всякие не люблю, но вот яблочный мне нравится, и даже очень.
– Душистые, – кивнула Олимпиада. – Коричные.
– Если задержусь еще, напрошусь угоститься, – сказал Лихо. – Я вас оставлю, Олимпиада Потаповна, с вашего позволения.
– И… и все? – Олимпиада вжала ладонь в шершавую кору яблони. – Меня… не обвиняют ни в чем?
– А в чем вас обвинить, Олимпиада Потаповна? – искренне удивился Лихо. – У нас, знаете ли, жена за грехи мужа платить не должна. Но и я перед вами за смерть его извиняться не обязан.
– Все в порядке, – пробормотала Олимпиада, – он был ужасным мужем.
Но Лихо все это было едва ли интересно, и он ушел.
* * *
Идти к Залесским на ужин Лихо в этот вечер не собирался. Нарушать семейные планы ему не хотелось, как и видеть молодую вдову. Жалость была чужда ему, а угрызения совести едва ли могли мучить, коли речь шла о сошедшем с ума от жажды могущества ведьмаке. Но вот не хотелось, и все тут. Не любил Лихо, когда смотрят на него враждебно. Злость – эмоция дурная, тухлая, в отличие от солоноватой досады, или пряного страха, или горького горя.
Однако он проголодался и вымотался за день, а потому вынужден был постучаться в соседский дом. Пожалуй, стоило взглянуть на вдову, задать ей пару вопросов – чисто формальных – и позабыть обо всем раз и навсегда.
Вдова оказалась настоящей красавицей.
Близко знакомый и с ее матерью, и с бабкой, Лихо невольно представлял себе настоящую ведьму: дородную, румяную, властную. Шутка ли, Акилина Никитична под каблук оборотня загнала, который в медвежьем обличье мог ее одним движением лапы пополам переломить.
Олимпиада Потаповна Штерн оказалась изящной, стройной, что только подчеркивало траурное черное платье. Но главное – что, в конце концов, Лихо до ее фигуры? – лицо у нее было тонкое, умное, с большими серо-зелеными глазами, которые смотрели печально, потерянно. Горько пахло от нее, сиренью. А волосы были цвета лугового меда, так что вправе было ждать, что запах этот будет медвяный, клеверный, солнечный. Диссонанс раздражал и заставлял Лихо раз за разом возвращаться взглядом к лицу женщины.
Она была молчалива, словно боялась слово вставить. Впрочем, мать ее в лишних собеседниках не нуждалась, ей хватало пары благодарных слушателей. Михайло Потапович, привычно оробевший в присутствии матери, помалкивал. Лихо отвечал, когда его спрашивали, поддакивал в нужных местах и рассматривал вдову. Она была глубоко погружена в себя.
А чай у Залесских заваривали отвратительный.
Вернувшись к себе, Лихо прошел по комнатам, пытаясь угадать, где здесь, среди этих казенных вещей, сохранилось еще присутствие Олимпиады Штерн. Но дом точно позабыл ее. Ведьмака Штерна помнил прекрасно, досадовал о его смерти, иногда пытался отомстить, но Лихо так просто не возьмешь.
А вот Олимпиада о смерти мужа не переживала совсем. Кажется, даже радовалась, что он сгинул.
Подойдя к окну спальни, Лихо глянул в сад. В лунном свете видна была дорожка, цветники, готовые вот-вот распуститься каскадами ярких летних цветов. Старая яблоня была видна. В окне напротив свет горел ярко, и виден был тонкий силуэт. Женщина потянулась, подняла руки, выбирая из прически шпильки, и волосы рассыпались по плечам. Потом она подошла, раздернула шторы и оперлась обеими руками на подоконник.
Странное в ней что-то было. Чужое. Лихо, обычно к людям безразличный, не мог выкинуть молодую вдову из головы. Потом понял – пустая. Нет в ней той силы, что бурлит в Акилине или же в Ефросинье. Жизни нет, потому что для всякой ведьмы сила и есть – жизнь.
Потому что кровь есть душа…
Лихо еще пытался ухватить мысль за самый кончик хвоста, но он был скользкий, точно плесневелый, и мысль от него ускользнула. И он уснул.
* * *
На этот раз сон был такой яркий и жуткий, что врезался в память до последней детали. Человек снился, очень худой, очень бледный, изможденный. Он умирал, но за жизнь цеплялся до последнего, не желая уходить. И вот стоял он, нагой, и к нему шли другие люди, полнокровные, сильные, и каждый отдавал что-нибудь. Кто-то – руку, кто-то – глаз, а иной разрезал запястья, вскрывал вены и заполнял кровью бездонные кувшины, стоящие у ног худого. Но все без толку. Сила проходила сквозь, не задерживаясь, и, кажется, только еще изможденнее становился, еще бледнее. А ему все отдавали и отдавали.
Огонь вспыхивал у худого под ногами.
Открыв глаза, Олимпиада пыталась понять, где находится, привыкнуть к свету, к теплу солнечного луча, скользящего по лицу. Все верно, она дома. В своей девичьей спальне. В Загорске. Вот – самое точное определение. Она в Загорске, на родине. В спальне. Теперь уже кажется, что в чужой, потому что той девушки нет на свете. Измолотили ее в прах сперва мать, затем муж, а потом – Черное море.
К
