Место каждого. Лето комиссара Ричарди - Маурицио де Джованни
— Сначала я хочу на минуту зайти в прихожую герцогини, — ответил Ричарди.
Вслед за привратником он поднялся по лестнице и, пройдя первый марш, остановился на площадке, ожидая, пока тот откроет дверь. Он заметил, что Шарра волнуется и чувствует себя неуютно. Но это не было чем-то новым для Ричарди: в его присутствии не по себе было многим — курьеру Понте, полицейским, иногда даже Майоне. «Я один такой, — подумал Ричарди. — Я с другой планеты — с Луны, с Марса или со звезд. Обречен жить в одиночестве и видеть, как другие сторонятся меня словно заразы».
Он шагнул внутрь комнаты. Теперь она была чистой, и все в ней стояло на своих местах, как будто ничего не произошло. Но что-то произошло, и об этом свидетельствовал призрак Адрианы, побледневший, но еще различимый. Этот призрак тихо говорил комиссару из того же угла, где тот увидел его впервые уже шесть дней назад.
— Кольцо, кольцо, ты снял кольцо, у меня не хватает кольца, — шептали распухшие мертвые губы, между которыми, среди белых крепких зубов, высунулся наружу черный кончик языка.
Ричарди пристально смотрел на образ умершей. Руки он держал в карманах, воротник был расстегнут, узел галстука ослабил. Почему последней мыслью этой женщины было беспокойство из-за драгоценности, а не последнее обвинение или сожаление?
Он повернулся спиной к призраку, кивнул Шарре и вслед за ним поднялся по лестнице в комнаты Этторе. Сын герцога был на террасе. Он стоял, наклонившись над кустом желтых роз, спиной к вошедшим, и бережно, с величайшим вниманием, обрезал секатором ветки. Шарра со шляпой в руке дожидался возможности объявить о приходе Ричарди, но Этторе не подал виду, что заметил привратника. Через минуту сын герцога произнес:
— Прошу вас, комиссар, подойдите ближе. Вы знаете историю о желтых розах? А ты, Шарра, уходи.
Привратник с явным облегчением быстро покинул террасу. Было ясно, что ему не нравится быть в обществе комиссара и хозяйского сына. Ричарди продолжал стоять на пороге.
— Нет, этой истории я не знаю, — ответил он на вопрос Этторе. — А должен бы знать?
Этторе выпрямился, повернулся к своему гостю и провел рукой по потному лбу.
— Думаю, что нет, — ответил он. — Это арабское предание. Магомет стал подозревать, что его любимая жена, Айша, очень красивая женщина, была ему неверна. Тогда он спросил у ангела, как узнать правду: ангелы есть почти во всех религиях. И ангел посоветовал ему подарить Айше красные розы, а потом окунуть их в воду. Если цвет роз изменится, значит, жена изменила. Магомет принес Айше цветы и устроил так, что та уронила их в реку. И розы пожелтели. Желтый цвет — цвет ревности и обманутой любви.
Ричарди услышал в уме голос Софии Капече, которая утверждала, что она ангел смерти. Ревность настолько свела с ума эту женщину, что вызвала у нее желание наказать Адриану за то, что та предала ее мужа.
— И что стало с любимой женой? Кто-то выстрелил ей в лоб между глаз?
— Конечно нет! — засмеялся Этторе. — Ее только прогнали из дома. Вам не кажется, что ей повезло?
— А вот герцогине не посчастливилось так, как Айше. Ей выпала другая судьба.
Лицо Этторе стало суровым.
— Она была сукой, комиссар. Подлой и глупой сукой. Она делала то, что ей подсказывала ее больная утроба, и не считалась ни с чьими чувствами. Если вы ждете благодарности за то, что выяснили, кто ее убил, то получите эту благодарность не от меня. Более того, я полностью солидарен с женой ее любовника. Она сделала то, что должны были еще раньше сделать многие, поверьте мне.
— Ни вам, ни Софии Капече и никому другому не дано решать, имеет человек право жить или нет. Каким бы коварным ни был этот человек, — холодно ответил Ричарди.
— Но, как видите, кто-то взял на себя это право. — Молодой герцог пожал плечами и улыбнулся. — Я знаю о ваших… ночных прогулках и о вашем визите в один особняк недалеко от вашего дома. И об одном долгом разговоре.
Ричарди кивнул. Он не ожидал, что Этторе затронет эту тему и даже не задумывался о такой возможности: это не имело отношения к расследованию. Однако Этторе явно чувствовал сильное желание говорить об этом. И действительно, сын герцога продолжал изливать душу:
— Понимаете, комиссар, в каком-то смысле для меня облегчение, что я могу об этом говорить. Я понимаю Акилле. Я тоже иногда разрывался от желания все рассказать. Я думаю, это чувствуют все… влюбленные.
— Эти дела меня не касаются, Муссо, — сказал Ричарди. — Я должен был понять и объяснить себе кое-что, вот и всё. Остальное меня не интересует.
— Я знаю это, знаю. И благодарен вам за вашу чуткость. Но, поскольку вы теперь знаете, разрешите мне сказать:
если человек держит чувства в себе, они в конце концов загнивают и отравляют ему кровь. Понимаете, я всегда был таким. И никогда ничего никому не говорил. Я ходил в публичные дома с друзьями по университету, чтобы обо мне не говорили, чтобы не было намеков. А когда возвращался домой, меня много часов подряд рвало от омерзения. Моя мать подходила, гладила меня по голове и ничего не говорила. Я думаю, она знала: мать догадывается о таких вещах. Но она все равно нежно любила меня, а вот отец нет. Но может быть, он не любил бы меня в любом случае.
Ричарди ничего не сказал в ответ: говорить было нечего. В жарком воздухе дня, уже переходившего в вечер, жужжали насекомые. От запаха жасмина кружилась голова.
— Я боролся, поверьте мне, — снова заговорил Этторе. — Никогда ничего не происходило. Я влюблялся в коллег, в товарищей, но отворачивался от любви, убегал от нее, рвал отношения. И я ненавидел свое имя, этот дом, отца, который навязывал мне не мою природу. Меня удерживала здесь только мать, только ее нежность. А потом моя мать заболела.
— И в ваш дом вошла Адриана, — вставил Ричарди.
— Да, появилась эта сука и заняла место моей матери еще до ее смерти. Вы знали, комиссар, что она забралась в постель к моему отцу, когда моя мать была еще жива? Моя мать ужасно страдала от болей из-за опухоли, от которой умирала, а эти два грязных животных причинили ей еще
