Ночи синего ужаса - Эрик Фуасье
– И тут на сцену, я полагаю, вышел Антуан Делькур…
– «Вышел на сцену» – подходящее выражение, должен признать. Ибо он явился сам, прямо сюда, в клинику, инспектор. Оказалось, Делькур услышал в Академии наук о наших с профессором Орфила исследованиях и решил, что люди столь широких взглядов на науку могут дать ему дельный совет. Странный он был человек, робкий и вместе с тем экзальтированный. В последнее время этот чудак интересовался распространением холеры в Европе[139] и выдвинул собственную теорию о возбудителе болезни. Он сказал, что изобрел революционную модель микроскопа, которая позволит ему доказать свою гипотезу. Даже набросал тезисы научного доклада и хотел узнать мое мнение, прежде чем подать заявку в Санитарный комитет. Я согласился прочитать его записи. А потом убедил чудака, что, если на заявке будет и моя фамилия, повысится вероятность, что ее примут. Разумеется, я ему солгал. Все было наоборот – я знал, что, увидев мою фамилию, Лекюйе-Мансон сделает все, чтобы отклонить доклад. Таким образом у нас обоих будет формальный повод с ним поквитаться, у меня и у Делькура. Ведь месть, в конце концов, мотив для убийства не менее весомый, чем ревность.
Фэвр говорил ровным голосом, не вкладывая в свой рассказ никаких эмоций. Это был тон врача, перечисляющего симптомы, ставящего диагноз и предлагающего соответствующий курс лечения. Холодный, отстраненный, профессиональный тон… Слушая его, Валантен воспользовался царившим в погребе полумраком, чтобы осторожно ослабить путы. Но кожаные ремни были затянуты слишком туго, и все его усилия привели только к тому, что они еще глубже врезались в запястья и лодыжки.
– Что ж, пока понятно – вы хотели избавиться от Лекюйе-Мансона и повесить его убийство на Делькура, – сказал он, стараясь выиграть побольше времени. – Одно это уже делает вас редкостным негодяем. Но я по-прежнему не могу взять в толк, зачем вам понадобилось совершить целых шесть убийств.
У врача на слове «негодяем» дернулся глаз в нервном тике, но и на этот раз он не стал отвечать на оскорбление.
– Поначалу в мои планы входило только вынужденное устранение дражайшего Николя, который встал на моем пути. Но потом мне показалось необходимым как-то скомпрометировать нашего наивного часовщика, чтобы в тот момент, когда его назначат главным подозреваемым, у него не было возможности оправдаться и он прибежал бы ко мне за помощью.
– Бедняга Делькур! Он был всего лишь марионеткой в ваших руках.
Фэвр иронично воззрился на Валантена.
– Полно вам, инспектор! Что за манихейство? Безвинный дурачок Делькур против страшного доктора Фэвра! Тоже мне, нашли абсолютное добро и абсолютное зло… Этот дуализм давно устарел! Мы с вами не в детской сказке с однозначной моралью. Реальность состоит из нюансов, полутонов и компромиссов. Когда я заявил этому чокнутому Делькуру, что лучший способ убедить оппонентов в его правоте – это перейти от теории к экспериментальной фазе, он кобениться не стал. Я ему объяснил, что, по сути, нужно просто избавить от страданий людей, которые и так уже обречены на смерть холерой. Он проявил слабость один-единственный раз – когда мы пришли за тем типографским работником на плавучую баню Меннетье. Тогда Делькур перепугался, что нас могут застукать. Чудак отказался идти в каюту, не присутствовал при убийстве, и его участие в этом деле ограничилось тем, что он раздобыл мне мастер-ключ. Но я не сильно расстроился – к тому времени он уже по уши влип и не смог бы пойти на попятную.
– Так, значит, внутренние органы у трупов удаляли именно вы?
Доктор Фэвр издал саркастический смешок:
– Держу пари, мои наставники с Медицинского факультета не погладили бы меня по головке за такую работу, достойную разве что мясника. Но, как говорится, кто способен на большее, справится и с меньшим. Сами понимаете, я не мог направить полицию на след профессионального врача.
– Чего я по-прежнему не понимаю, так это зачем вы убили еще и коллег Лекюйе-Мансона. Похищение трех академиков одного за другим – неоправданный риск.
– Вы кое о чем забываете, инспектор…
– О чем же?
Фэвр подался вперед, и его лицо оказалось в круге света от лампы – стал виден лихорадочный блеск в глубине глаз.
– О любви к науке! А вам между тем она должна быть предельно понятна, ведь, насколько я знаю, когда-то вы тоже собирались посвятить себя исследованиям в области химии. Так вот, Делькур хоть и считался дилетантом, был не лишен гениальности. Из образцов, которые я ему предоставил, он в конце концов выделил возбудитель болезни, ответственный за нынешнюю эпидемию. Да-да, этот жалкий неуч, ничтожество без университетского образования, совершил открытие, которое заставит нас пересмотреть постулаты официальной медицины и, вполне вероятно, сделает его благодетелем человечества. Какая жестокая ирония! Тогда-то у меня и созрел новый план. Я увидел возможность уложить одним махом двух зайцев. Смерти Лекюйе-Мансона теперь мне было недостаточно. Мне, человеку, уже преступившему все законы Божеские и человеческие, баловница-судьба сделала неожиданный бесценный подарок – поднесла на блюдечке славу и состояние. Они были рядом – только руку протянуть. А требовалось-то всего лишь устранить часовщика и еще двоих из тех, кто прочел тезисы его доклада и мог заявить, что Делькур если не автор, то по крайней мере соавтор открытия. На том этапе мне не составило труда убедить Делькура, что господа академики никогда и ни за что не согласятся признать превосходство какого-то необразованного часовщика. Мол, чтобы сломить их сопротивление, нужно действовать жестко: похитить и заразить холерой тех, кто отказался признавать истину, когда их ткнули в нее носом.
– Вы чудовище! – не выдержал Валантен. – Как смеете вы говорить о любви к науке, когда вами руководила банальная личная выгода?!
Но Фэвр уже как будто и не слышал реплики собеседника. Он так увлекся собственным повествованием, что продолжал говорить, охваченный какой-то нездоровой экзальтацией:
– Возбудитель холеры, попавший в человеческий организм, не всегда вызывает смертельное течение заболевания. Поэтому я, ничего не сказав Делькуру, добавил нашим жертвам другого анималькуля, более опасного. Это был возбудитель чумы. От ее легочной формы умер один из тех неизвестных, которых нам с профессором Орфила поставляли из морга в стадии разложения. Мне только и нужно было, что взрезать один из бубонов и обмакнуть в слизь носовой
