Убийство перед вечерней - Ричард Коулз
– Надо же, роман! – сказала Одри. – Между судомойкой и бравым французским офицером.
– Да, думаю, у них и впрямь завязался роман, и в хаосе войны и переездов наша судомойка – кстати, кажется, она была все же не судомойкой, но речь не о том – перешла черту. Я сейчас не о черте между господами и слугами, между ними различие почти стерлось в годы войны, и не о черте между дозволенным и запретным – какие запреты, когда мир в огне? Я говорю о той черте, которая разделяет военных и гражданских. Этой черте французы, особенно творческие вроде тебя, Алекс, не придавали того значения, которое придаем ей мы.
Гонория была озадачена:
– Папочка, ты хочешь сказать, что Кэт Шерман работала на УСО?
– Нет, конечно. Хотя кто знает?
Тут в разговор вновь вступила Одри:
– А ей это было и незачем. Она была умная, сильная женщина – но вы, возможно, этого не замечали, ведь чего ждать от простой горничной? Да и никто из нас не замечал: для нас всех они с Дорой были всего лишь старыми девами, живущими в крохотном домике в забытом Богом месте. Но в годы войны множество женщин, от которых никто ничего не ожидал, творили настоящие чудеса.
– А в главном доме, – добавил Бернард, – в те годы обитало братство близких по духу людей – и не только братство, но и сестричество. Кэт была одной из них.
– Она не просто была одной из них, пап, – заметил Алекс. – Все-таки очень странно, что ее научили убивать людей.
– Я думаю, она была влюблена.
– И он тоже, – сказал Дэниел. – Потому он и изобразил ее на этой фреске в купальне.
– А кто она на этой фреске?
– Влюбленная женщина.
– Влюбленная на фреске – это Кэт Шерман?
– Да. Я не сразу это понял, потому что мне, как и вам, просто не пришло в голову, что художник мог захотеть ее нарисовать. Я не видел ее его глазами.
– Кажется, это становится лейтмотивом наших разговоров, – заметила Гонория.
Дэниел продолжал:
– Итак, посреди военной сумятицы между ними завязался роман. Все было зыбко, неопределенно, основания мира содрогнулись.
– А ее возлюбленный, этот художник, – сказал Бернард, – был в том самом самолете, который потерпел крушение у нас в парке. Она, наверное, слышала этот грохот. А может быть, даже видела все своими глазами? Нас-то в то время не было в имении. Я очень расстроился, когда узнал о его смерти, но в те годы погибало столько народу… Мы не скорбели ни о ком подолгу. Проехали, и живем дальше.
– Но он оставил в память о себе фреску в купальне, и об этой фреске никто не знал – вернее, знали очень немногие. И только когда я сделал шаг назад, замолчал тогда в церкви и присмотрелся, я понял, что на этой фреске изображена она. Та же фигура, тот же силуэт, та же поза. Она всегда сидела в церкви именно в этой позе, склонив голову набок именно под этим углом. Я заметил это потому, что она одна из немногих внимательно слушала мою проповедь.
Всем стало немного неловко – всем, кроме Бернарда: тот не понял намека.
– И тогда вы поняли, что у Кэт было бурное прошлое и что оно связано с французами. Связано самым интимным образом, – сказал он.
– И что она родила ребенка, – сказал Нил.
Бернард кивнул:
– Похоже на то. Я помню, что в 1943 году или около того она вдруг приехала к нам в Раднем и что Дора, которая приехала туда еще раньше с моей матушкой, принялась с нее пылинки сдувать.
– Значит, она и правда родила ребенка?
– Скорее всего. Мой папа и тогдашний ректор поступали в подобных случаях так: незамужних беременных служанок отсылали в Норфолк или в Аргайл, они там рожали, а потом ребенка отдавали на усыновление.
Одри кивнула.
– А потом ей пришлось вернуться, и в имении все всё про нее знали, но все помалкивали, и ей лишь оставалось горевать о смерти любовника, о котором она даже ни с кем не могла поговорить, и об утрате ребенка, о котором тоже никому не полагалось знать. В своей памяти, в сердце, в глубине своей души она похоронила их обоих. Как это все печально.
– Каноник Долбен упоминал, что… – начал было Дэниел, но Нил его перебил:
– Эрве Гоше?
– Думаю, да. На самом-то деле сын всегда был с ней рядом. Но вряд ли он знает, что Кэт – его мать.
– Была его матерью, – поправила его Гонория. – Но все это не объясняет, зачем ей понадобилось убивать Энтони и Неда.
– Кажется, я знаю, – сказал Дэниел. – Где Кэт и Дора всегда сидели в церкви?
– На задней скамье слева, – сказала Одри.
– На задней скамье. А почему?
– Потому что в Чемптоне все норовят сесть сзади, – сказал Алекс.
Дэниел покачал головой:
– Потому что там никто не заметит.
– Не заметит чего?
– Как она плачет. Ведь это стальная Кэт, в жизни ни слезинки не проронившая, всегда смотревшая реальности прямо в лицо. Разве могла такая женщина разделить с кем-то – да и просто обнаружить хоть перед кем-то – свое горе? Потому она и сидела на задней скамье, и это место закрепилось за ней, и одна лишь Дора видела, как по лицу ее, точно вода из скалы, текут слезы.
– Но что же ее спровоцировало? – спросил Бернард.
– Мои слова. Я объявил о готовящейся в церкви перестановке. Заднюю скамью, ее скамью, планировалось убрать – а мы же помним, сколько всего уже отняла у нее жизнь. Лишиться того малого, что у нее оставалось, своего места в церкви, места, где она могла свободно горевать, было для нее невыносимо. Даже подумать об этом было невозможно – и что-то в ней надломилось. А я ни о чем не подозревал.
Одри спросила:
– Но все равно зачем ей понадобилось убивать Энтони? Она зашла в церковь и увидела, что он молится на ее личной скамье, – так, что ли?
– Он не молился.
– Он стоял на коленях, даже подушку подложил. Что же еще
