Ночи синего ужаса - Эрик Фуасье
Когда они расставались на лестничной площадке своего этажа, писательница не произнесла ни слова, но внимательно взглянула на Аглаэ черными пламенеющими глазами. Затем ласково улыбнулась, коснувшись ее руки. И в этом жесте, в простой улыбке была бездна нежности, сочувствия и легкой грусти.
Совершенно сбитая с толку Аглаэ долго не могла прийти в себя. Сердце колотилось в груди, как обезумевшая птица бьется о прутья клетки. Когда ей наконец удалось восстановить ровное дыхание и обрести подобие спокойствия, девушка сразу набросала записку Валантену и позвала из окна сынишку консьержки, который всегда охотно соглашался поработать для нее посыльным. Затем в ожидании инспектора она принялась слоняться по квартире – нервы были так взвинчены, что невозможно было усидеть на месте. Она бродила из одной комнаты в другую и обратно, по пути то поправляя подушку, то приводя в порядок подвядшие букеты, то задергивая шторы, то снова их открывая, – в общем, совершала бессмысленные действия в тщетной попытке чем-то себя занять и отвлечься от назойливых мыслей.
Наконец во входную дверь забарабанили, и девушка бросилась открывать.
У порога стоял Валантен – по его раскрасневшимся щекам и прерывистому дыханию было ясно, что он бежал всю дорогу. Но ангельское лицо по-прежнему казалось таким прекрасным и светлым, что на него было почти больно смотреть. Он прижал ее к своей груди, накрыв ладонью затылок, принялся целовать в макушку, в темные локоны, сбивчиво повторяя, как он беспокоился и как рад найти ее невредимой.
Аглаэ не отвечала. Слишком много смутных и противоречивых чувств теснилось в ее сердце, чтобы можно было высказать их простыми словами. Не мешая ему целовать себя, она закрыла дверь ногой и попятилась, увлекая Валантена в комнату.
У нее вдруг все поплыло перед глазами – навернулись слезы, хотя она не могла бы сейчас объяснить их причину. Сердце защемило, словно в нем засела заноза, как в детстве, когда мир вдруг обходился с ней особенно несправедливо. Тогда от маленьких детских бед, приносивших большие печали, ее спасала материнская ласка – в те благословенные времена, когда мать еще не видела в ней соперницы, пытающейся занять главное место в доме.
В конце концов Валантена встревожила ее странная молчаливость, он отстранился и заглянул девушке в лицо с озабоченным удивлением. А она в ответ лишь качнула головой с показной бодростью, будто говоря: «Все нормально, не беспокойся. Сейчас уже все хорошо. Все будет хорошо». И это была чистая правда, именно так она и думала: «Все будет хорошо. Сейчас!»
Она взяла Валантена за руку, не сводя с него глаз, с едва заметной, но наполненной каким-то важным смыслом улыбкой, продолжила пятиться, увлекая его за собой по направлению к спальне, – и почувствовала, как он начал замедлять шаг, когда понял ее намерения. Аглаэ потянула его за руку сильнее.
– Нет, по-моему, это не очень хорошая идея… – поспешно вымолвил он. – Я… я еще не готов…
Его ресницы затрепетали, как светлячки, встревоженные слишком ярким светом лампы в ночи, он замер внезапно, сопротивляясь с каким-то ожесточенным упрямством, рука задрожала в ладони Аглаэ. Но девушка твердо решила не сдаваться. Она понимала, что, если сейчас снова позволит себе отступить, связь между ними порвется окончательно и непоправимо.
– Ты не можешь снова меня оттолкнуть, Валантен, – ласково сказала она. – То, что я хочу подарить тебе, и только тебе, могут забрать другие. Нельзя этого позволить, дай шанс нашей любви. Позволь мне исцелить твои раны.
Она не отпускала его руку и настойчиво заставляла следовать за собой, в ритме собственных шагов. Уперлась спиной в дверь, на ощупь открыла ее, не отводя переполненных слезами глаз от любимого лица, совершенные черты которого сейчас выражали отчаяние заблудившегося в лесу мальчишки.
Они уже оказались в спальне. Ставни и занавески здесь были закрыты, и свет падал лишь из коридора, из-за чего большая часть комнаты тонула в полумраке. Все так же не отпуская руку Валантена, Аглаэ начала развязывать шнуровку корсажа. Из кружев показалась восхитительно округлая грудь. Девушка провела по ней ладонью Валантена, заставив коснуться кончиками пальцев соска, почувствовать его волнующую твердость, и прильнула к нему в следующий миг всем телом, коснулась кончиком языка его губ, еще крепче прижала его ладонь к теплой трепещущей плоти, слегка укусила за мочку уха… А он застыл, не решаясь пошевелиться, зарывшись лицом в ее волосы и вдыхая их пряный аромат.
Никогда еще Валантен не испытывал такого сокрушительного смятения чувств. Пока его рука лежала на горячей обнаженной груди Аглаэ, которая всеми своими движениями говорила на немом языке нежности и любви, образы прошлого, захороненные им в самой глубине памяти, пытались вырваться на поверхность. Он снова видел себя ребенком и чувствовал омерзительные прикосновения Викария. Он помнил жгучую боль, от которой все горело и разрывалось внутри, но не только это – в его воспоминаниях были стыд и ярость, всегда сопутствовавшие той боли. И сейчас ему пришлось сделать над собой страшное усилие, чтобы изгнать воспоминания, захлопнуть дверь, оставив за ней эту часть своего прошлого. Собрав все душевные силы, Валантен решил не думать больше о ненавистном лице монстра, о его мерзких объятиях, которые он принимал против воли, и отдаться другому телу, так непохожему на его собственное, состоящему из плавных линий, изгибов, округлостей, неги и услады.
Он не понял, как это могло случиться, но Аглаэ уже стояла перед ним полностью обнаженная. Валантен увидел, сколь она прекрасна, и понял вдруг, что, несмотря на внешнюю уверенность, которую она пыталась проявлять, девушка, как и он, чувствует те же страхи. Тем не менее это она снова первой сделала шаг на новый этап – подалась к нему, расстегнула пояс и скользнула теплой рукой под одежду.
От прикосновения ее пальцев он издал задушенный стон и не сдержал дрожи.
– Не бойся ничего, – шепнула она, почти пропела, словно убаюкивала его. – Отпусти себя. Сейчас или никогда… Сейчас или никогда… Не бойся. Вместе мы все сможем. Ты исцелишься, любовь моя. Исцелишься, я тебе обещаю…
Голос был щемяще-нежный – будто шепот молитвы или священной клятвы. Они оба закрыли глаза и, словно два обеспамятевших слепца, находили друг друга кончиками пальцев, терпеливо приручая к своим прикосновениям. Прошлого и будущего больше не существовало – только настоящее. Ничто теперь не имело значения, кроме их губ, слившихся
