Ночи синего ужаса - Эрик Фуасье
– Ну-ка, выкладывайте, что там у вас на уме! – воскликнул он, ударив здоровенным кулаком по столу так, что на нем подпрыгнули стопки документов. – Я видел, как вы вздрогнули при упоминании фамилии Делькур. Давайте-давайте, не томите старика Видока!
Валантен, не заставив долго себя упрашивать, в нескольких словах поведал об обстоятельствах, при которых он свел знакомство с часовщиком. Глава «Сюрте» не сумел скрыть разочарования:
– И это все? Что ж, не густо. А какая тут связь со вторым словом, которое услышал от умирающего доктор Фэвр? «Анима… торы»? Или как там?
– «Анималькули», – поправил Валантен. – Этот термин придумал Антони ван Левенгук, голландский натуралист, который жил почти два столетия назад и сконструировал первые микроскопы. С помощью этих приборов ему удалось рассмотреть крошечные живые организмы, неразличимые невооруженным глазом. Их Левенгук и назвал анималькулями[106]. Ему же мы обязаны и знанием о мельчайших существах с хвостиками в человеческой сперме. Но я с вами согласен: пока что никакой очевидной связи с нашим часовщиком не наблюдается. Тем не менее я думаю, будет нелишним собрать побольше сведений об этом Антуане Делькуре. Я поручу Аглаэ им заняться.
– А смерть Лекюйе-Мансона? Почему вы не хотите предавать ее огласке?
– Тут другое дело. Я рассудил так: раз уж мы не можем угнаться за теми, кто похитил Лекюйе-Мансона и его коллег, значит, нужно приманить их к себе.
– Каким образом?
– Подумайте сами! Живой Лекюйе-Мансон представляет для похитителей угрозу. Они наверняка боятся, что если он придет в себя, то непременно направит полицию на их след. На этом страхе мы и сыграем. План у меня пока не созрел во всех подробностях, но я уже чую удачную возможность для обустройства ловушки.
– Умно, – одобрил Видок, задумчиво поглаживая подбородок. – Только пообещайте, что возьмете меня в дело, когда будете готовы.
– Разумеется, само собой, – кивнул Валантен, поднимаясь с кресла, чтобы откланяться. – С этого момента начну думать о конструкции нашей маленькой мышеловки.
Видок его опередил – с живостью, удивительной для его массивных габаритов, вскочил, обогнул стол и положил обе руки на плечи инспектору, заставив его снова сесть.
– Минуточку, друг мой! Вы забыли, что я обещал вам сообщить две новости. И вторая из них не менее важная, хоть и неофициальная.
Валантену этих слов было достаточно, чтобы вспомнить о том, что поведал ему бывший каторжник два дня назад в кабриолете, который вез их к дому Лекюйе-Мансонов. А поведал он, что ему в руки попал некий документ из архивов «Сюрте», способный пролить свет на истинную личность Викария. К собственному изумлению, инспектор только сейчас осознал, что с тех пор почти не думал об этом, ибо его отвлекли воскресная лихорадка народного бунта и счастливое открытие плотской любви в объятиях Аглаэ.
«Стало быть, Викарий… Да, без тени сомнения, Видок что-то еще узнал об этом монстре и хочет поделиться».
– Я вас слушаю, – сдержанно произнес Валантен.
– В субботу я вам сообщил, что нашел среди досье своей бригады одну прелюбопытную бумажку. Однако тогда еще полной уверенности в успехе у меня не было. Пришлось вчера провести кое-какие изыскания, чтобы убедиться в важности первой находки и в том, что чутье меня не подвело. – Говоря это, Видок подошел к секретеру из светлого орехового дерева, отпер крышку ключом, который он достал из жилетного кармана, и поднял ее. Внутри было несколько полочек и полдюжины ящичков разных размеров. Шеф «Сюрте» нажал на виньетку резного орнамента. Раздался щелчок – сработала внутренняя пружина, и открылся тайник. – Вот он, тот самый документ, – сказал Видок, возвращаясь за стол с листом бумаги, и снова уселся напротив Валантена. – Это письмо, датированное седьмым июля тысяча восемьсот пятнадцатого года. Его автор дает разрешение одному отъявленному преступнику, помещенному под домашний арест в пригороде Кана, посетить умирающую мать в Сольё. Добавлю, что означенный преступник по имени Жак Эспар, имеющий профессию повара, ранее был приговорен к десяти годам каторжных работ за растление нескольких мальчиков и отбыл срок.
Валантена охватила дрожь. Стало быть, монстра, который превратил его детство в кошмар и с тех пор каждую ночь являлся ему во сне, звали Жак Эспар? Так ли это?
– Продолжайте, – произнес он глухим голосом. – Что привело вас к мысли, что упомянутый Эспар и есть Викарий? Ведь вы к этому клоните?
– Именно! – кивнул Видок, подняв взгляд от письма и пристально рассматривая лицо друга, словно пытался различить на нем эмоции, которые тот тщательно скрывал под маской ложной невозмутимости. – Прежде всего мое внимание привлекли многочисленные совпадения, которых слишком много, чтобы можно было признать их случайными: дата точно соответствует тому времени, когда окаянный Викарий забрал вас из приемной семьи; место, фигурирующее в письме, – Сольё, иными словами, преддверие Морвана, где вы и жили; преступный послужной список Эспара, состоящий из нападений на детей, разумеется, а также его профессия повара. Вы ведь сами говорили, что кулинарный талант немало помог Викарию вас обмануть, когда он явился к вам, переодетый в Эжени Пупар, наниматься в домработницы.
– Конечно, – кивнул Валантен, – все это довольно подозрительно, должен с вами согласиться. Тем не менее неопровержимых доказательств я пока не вижу.
– Погодите! Самое интересное – впереди! Все эти факты меня поначалу лишь насторожили и побудили предпринять дополнительные изыскания, о которых я вам уже говорил. Так вот, я отправился вчера в судебный архив и затребовал материалы с процесса над Жаком Эспаром. После этого у меня отпали последние сомнения. Вся родня Эспара живет в Нормандии, нигде не фигурирует Морван. Больше того! Представьте себе, когда Жак Эспар предстал перед судом в апреле тысяча восемьсот третьего года, у него уже не было ни отца, ни матери. Оба умерли, когда их отродью еще не исполнилось пятнадцати лет. Что вы на это скажете?
Валантен не стал ничего говорить. Если Эспар уже ко времени суда в 1803 году был сиротой, значит, его поездку в Сольё в 1815-м организовали под фальшивым предлогом. Кто-то отправил этого преступника в Морван не для того, чтобы он повидался с тяжело больной матерью, а для совершения какого-то очень темного дела. Кто-то хорошо осведомленный и достаточно влиятельный, чтобы не опасаться скверного поворота для себя и нанять ради своих грязных целей очень опасного хищника.
По позвоночнику инспектора пробежала ледяная дрожь. Ему почудилось, что он снова слышит саркастический голос Викария за несколько мгновений до его смерти: «Полно, дитя мое! Не будешь же ты уверять меня в том, что тебе никогда не приходил в голову вопрос, почему
