Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз
Художник опустил глаза. Выходило, что все слухи про несогласность Янтарева, про принуждение его выдать дочь – досужие вымыслы. Про себя он обругал неприличными словами Анфису Гавриловну с Марией Порфирьевной вместе и поклялся впредь проверять любое их донесение. Ипатий же Львович тем временем продолжал:
– Теперь мне надлежит поспешать. Вы ведь слыхали, что у него объявили страшную болезнь? Так вот: мы с господином Ярославом Димитриевичем неоднократно якшались, обнимались да ручкались. Если кто и захворает, то в первую очередь я, а во вторую вы, поскольку имели несчастливую причастность к евонному бездыханному телу. Мне и вам велика вероятность стать следующими жертвами крымчанки. То означает, что нам неизвестно, сколько осталось. Так не мешкайте же исполнить хоть что-то стоящее на земле и мне не мешайте хоть толику долга вернуть. Беритесь же за заказ!
– Позвольте, сударь. – Его собеседник опешил. Мелькавшие до того мысли о заразе как совершали набеги, так и прятались, не причиняя особенных терзаний. Он предпочитал не думать о материях, над коими не властен. Здесь же Янтарев открыто и спешно вынес приговор. Флоренций боязливо посмотрел на Зизи, та спала с лица, пожелтела, ссохлась, постарела на десять лет. Ей-то за что сей вердикт? Он поднял глаза на гостя: – С оным натюрмортом я покамест не могу согласиться. Касательно недуга неопровержимых доказательств нет, а хоронить себя прежде срока я не намерен и вам не советую. Что до заказа, то предлагаю обдумать фигуру ангела у креста. Я вам набросаю эскиз, если дадите две недели, буду рад представить на ваш суд. Однако никакого портрета от меня не ждите. Оно прохиндеи любят сочинять, чего в глаза не видели, а я окончил школу уважаемого маэстро, мне подобное зазорно.
Янтарев выслушал твердую речь без гнева или обиды. Молоко в стакане убыло только наполовину, он недовольно глянул на него и допил одним глотком.
– Ладно, – сказал он, вставая, – не хотите помирать, это я понимаю. Простите, ежли огорчил. Каюсь, прямодушен: что на уме, то и на языке. Ангела своего привозите, обговорим. Мы все больше дома сидим с супругой и дочерью Виринеей. Ей, горлице безвинной, тоже от этой гиштории досталось. Все сторонятся; раньше первой невестой слыла, а теперь… Так что мы дома, прочих людей не принимаем, а вы приезжайте запросто. И про портрет все же подумайте, не тороплю. – С этими словами Ипатий Львович простился и уехал.
Донцова сидела огорошенная.
– Что же это, Флорушка, помирать есть пора пришла? – спросила она, когда на подъездной аллее смолк цокот копыт. – Я-то пожила, а тебя жа-а-алко.
– Погодите, тетенька, помирать. У меня еще покамест монументы не вылеплены. – Флоренций не выглядел особо опечаленным. Он неспешно допил чай, сжевал одну или две ватрушки, поблагодарил, невесть чему ухмыльнулся и отправился в мастерскую думать про все напасти разом.
Остаток понедельника ваятель просидел за сочинением эскизов для Янтарева. Ничего замечательного не придумалось: ангел обнимал подножье креста, крылья печально опущены, глаза тоже. Перед сном он почитал Зизи скучный французский роман и отправился в постель, чтобы продолжить перебирать шероховатые мысли. Так же без искорки прошел следующий день.
В среду Зинаида Евграфовна сказалась нездоровой. Флоренцию показалось, что хвороба ее надуманная, просто отговорка, чтобы никого не принимать. Впрочем, после обеда она под каким-то вымышленным предлогом спровадила воспитанника и уселась на балконе вдвоем с Михайлой Афанасьичем. Это позволило художнику тишком заседлать Снежить и ускакать в Заусольское. У Семена Севериныча имелась неплохая библиотека, а нынче нужда в сведениях. Оказалось, что барин с барыней укатили в гости, но Антон во всегдашней манере обрадовался приятелю, между тем с объятиями не спешил, держался поодаль. Гость тоже остерегся: отказался от угощения и заговорил сразу о деле. Они проследовали в библиотеку, там Листратов остался наедине с фолиантами, через час или больше вышел нагруженный томами.
– Позволите оные с собой забрать? – спросил он у порога. Из гостиной раздавались звуки пианино – Александра музицировала.
– Конечно, бери что угодно. – С лестницы спускался Антон. Музыка в этот миг замерла, ее сменили легкие шаги.
– Флоренций, почему вы не заходите? – Саша протянула руки, но он поторопился отступить подальше.
– Тут такой натюрморт… Лучше бы нам покамест держаться поодаль.
– Да брось, Флорка, чепуха все это. Я, например, не верю. И Александрин тоже не верит, – весело отмахнулся Антон, но не двинулся дальше середины лестницы.
– Во что не веришь? – тихо спросил художник. Хозяева растерянно молчали. Он не стал допытываться и закруглил разговор: – Тогда я поеду, пожалуй. Храни вас Бог. Кланяйтесь Семену Северинычу с Асей Баторовной.
Он спустился с крыльца, обернулся, посмотрел в окно, Александра о чем-то спорила с братом. Флоренций полюбовался ее гневными жестами и поскакал к себе. По дороге он наказал себе думать только о рисунке, лежащем в папке Лихоцкого.
За минувшие дни Полынное свыклось с наличием в нем Михайлы Афанасьича, но неуемному Листратову все одно требовалось вызнать правду. Он подговорил опекуншу исподтишка списаться со стряпчим и поковыряться в записях касательно ее тетушки Авдотьи Карповны. Раскопки предрекали немало прелюбопытного. Рандеву намечалось на четверг, и художник постановил себе непременно напроситься в попутчики Зизи, что и исполнил без труда.
Контора стряпчего Коромысля зарекомендовала себя положительной и законопослушной, посему и была избрана для проведения сей кропотливой изыскательности. Глава ее – Арсений Григорьич – славился кроме старательности недюжинным умом. Флоренций же, мельком с ним единожды повидавшись, сделал резолюцию, что тот истинный побег просвещения и перевертыватель новой страницы русской истории. К оной лестной отметке побудил высокий чистый лоб стряпчего, пронзительно-синий взгляд, крепчайшая складка большого, мастерски вычерченного рта, а главное – древняя, мудрая форма уха. В целом же тот производил впечатление странствующего рыцаря с добрейшими намерениями, не хватало только кованых доспехов и вымпела с гербом.
Они собрались с утра, по холодку. Ерофей запряг бричку и отчего-то посмотрел на барыню искоса, недобро. Или так показалось. Всю дорогу кучер молчал, а Флор живописал своей опекунше пространные беседы с
