Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз
Глава 12
Следующие дни открыли много интересного в географии Трубежского уезда: Полынное провалилось сквозь землю. Как нет его! По дороге не скрипели проезжие телеги, не скакали вестовые из Беловольского в Малаховку, не забредали коммивояжеры, даже не шоркали драными лаптями попрошайки. Сельский поп куда-то укатил и не думал возвращаться, пономарь отсиживался на кухне у попадьи и не казал носа к прихожанам. Зизи не получила ни единой записки с приглашением или просто так. Ее вечные кумушки Анфиса Гавриловна с Марией Порфирьевной примолкли каждая под своей крышей, а казалось, что они просто не умели жить без еженедельных визитов, тем паче зная про новоявленного Семушкина. Небось тоже выдерживали осаду. Нелегко им, горемычным.
Барышник, что ежегодно приценивался к лошадям, объехал село по длинной дуге, так что едва не застрял в раздухарившемся роднике. А ведь прежде того он уже присмотрел двухлетку и трехлетку. Рыбаки остались без соли для зимних запасов, амбары – без крысиного яда, дабы оборонять грядущее зерно. Дела встали окончательно. Мужики вместо колготы на полях просиживали штаны перед пустой церковью, о чем-то шептались. Степанида донесла, что вольные навострились на заработки, остальные просят старосту о чем-то походатайствовать перед барыней.
Каждый из этих дней приносил новые разочарования. Донцова снарядила гонца к предводителю дворянства, дабы порадетельстовать о Михайле Афанасьиче. Тот эпистолы не принял и самого посыльного велел не пускать на крыльцо, крикнул из окна, чтобы отправлялся восвояси. Бурмистр Евдоким поехал торговаться в Трубеж и вернулся ни с чем: его просто не замечали, прежние покупатели кланялись издалека, а прочие даже не подходили знакомиться.
Видя такое небрежение со стороны соседей, Зинаида Евграфовна тоже остерегалась выезжать. Она даже манкировала визитом к Елизаровым, хоть о том имелось предварительное соглашение. Воспитанник ее по этому поводу молчал. А что говорить, если вся округа задалась целью не замечать села Полынного, думая, что таким нехитрым образом сможет уберечься от страшнейшей болезни? Идти разубеждать глупо и не принесет плодов. Доказательств нет, доктор Савва Моисеич потерял доверие в оном вопросе, особенно после всего вычитанного в медицинских книгах.
Правда, удивила Леокадия Севастьянна, которой они вовсе не ждали, но она прикатила – одна-единственная за всю неделю. Флоренций не подготовился к очередному сеансу: не размочил скудель и не запасся сутяжиной, – до такой степени уверовал, что заказчица озаботится благовидным предлогом и более не сунется в Полынное. От досады он покраснел и закосноязычил, но госпожа Аргамакова очередной раз явила широту души:
– Все очень кстати, Флоренций Аникеич, – заявила она в ответ на его извинения. – Я не привезла обещанных денег, мне за ними следует наведаться в Трубеж. А и так повидаться хорошо.
Зинаида Евграфовна обрадовалась превыше всякой меры, сама кинулась собирать на стол. Гостья ее успокоила, взяла под руку, зашептала. Вскоре к ним присоединился Михайла Афанасьич, а Флоренций, наоборот, счел удобным для себя нырнуть в мастерскую: лепра или не лепра, а работу никто не отменял. Леокадия Севастьянна долго чаевничала с Зизи и ее новоявленным родственником, распрощалась без поцелуев, но очень и очень сердечно. Она пообещала непременно быть в грядущую пятницу, раньше никак. Ваятель с радостью согласился.
Зато после ее отъезда стало еще грустнее. Раньше Листратов думал, что ему достаточно одного искусства: сидеть и лепить, чтобы никто не тревожил. Эти дни показали, что все не так уж просто и он себе лгал. Жить без людей – одна печаль, а без средств – совсем иная. В заимствованных у Семена Севериныча книгах говорилось, что лепрой можно недужить и десять лет, и двадцать. И даже без видимых проявлений. Как же тогда? Инда самому не узнать, что ждет. Иногда неизлечимая болезнь страшила, но чаще почему-то казалось, что он безнадежно здоров. Но как проверить сие и как доказать?
Хотя и многое указывало на вероятность прилепления заразы, сам он в такое не верил, отчасти исходя из прекрасного самочувствия, отчасти по причине Фирро. Фигурка вела себя благопристойнейшим образом. Всякий раз, когда ему нездоровилось, аквамарин словно темнел нутром, холодел. Оное случалось многажды. Да взять хотя бы давешнюю историю с ожогами: Фирро потускнела, несколько дней подряд леденила грудь. И допрежь у него имелось много случаев убедиться, что они суть одно целое. Значит, об эту пору он здоров… Или покамест здоров, а амулет еще не распознал прилипшей хвори. Тогда все вопросы из сферы гипотез переходили в область практики. Если верить в худшее, что тогда делать? Думать о таком не хотелось, но и не думать не получалось. Флоренций стал искать поплавки, чтобы зацепиться и не потонуть в безысходности. Точно ли Обуховский страдал именно проказой, а не чем-нибудь иным, безобидным? И точно ли она так уж прилипчива?
На размышления отводилось предостаточно времени, потому что после визита госпожи Аргамаковой их по-прежнему никто не отвлекал. Как ни странно, Михайла Афанасьич вел себя примерным родственником: он не думал расставаться, не брезговал посудой, вещами и тем паче трапезами за одним столом, подолгу развлекал Зинаиду Евграфовну. В его присутствии она тоже веселела, даже кокетничала. Флоренций давно усмотрел, что между ними витали флюиды вовсе не вежливого интереса, недаром же господина Семушкина отыскал не кто иной, как русская «мадам Руссо» – мастерица брачных союзов. Ну и пусть. Если Зизи в радость, то ее воспитаннику и подавно.
Наконец стало совсем невмоготу: расскандалилась челядь. Попервой бойкая Маланья отказалась мыть пол в апартаментах Флоренция, дескать, лучше ей убирать скотники нежели сношаться с крымчанкой. Потом остальные потянулись – из кухни, кладовой, птичника и прачечной. Они наотрез отказывались долее служить в доме и проживать неподалеку, просились замуж – и подальше, на крайнюю улицу, а лучше всего в Ковырякино. Дворовые девки уродились голосисты, подняли кутерьму на все село. Как ни странно, но их утихомирил именно Михайла Афанасьич – шикнул, фыркнул, пригрозил, даже притопнул, однако дворня угомонилась и более не отлынивала от повинности. Правда, следом взбунтовались садовые, им работа не встала поперек горла, но жить хотелось наособицу. Дурная слава – она такая. Хлопоты с этими тоже легли на плечи заботливого Семушкина, он и их урезонил. Глядя на
