Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз

служили, теперь никто этого не узнает. К тому времени господин Семушкин уже успел обвенчаться и отчаянно скучал. Началась переписка, разгорелась с новой силой страсть. Тут случился в обители пожар. Уцелевшие послушницы за неимением крыши разъехались по родным. Карпу Матвеичу Донцову и его жене – Зинаидиным деду и бабке – стало известно о тайных письмах дочери, они расскандалились, наложили вето. Той порой несчастная супруга Афанасия скончалась родами. Он овдовел и прозрел, что сама судьба его толкает к Авдотье, погоняет, раздает затрещины, а он ни с места. Вдовец решил-таки посвататься. Тут и Авдотья Карповна разуверилась в монастырской правде и передумала посвящать себя Христову служению. Однако Карп Матвеич за то крепко осерчал на дочь и отлучил ее от отчего дома. Пусть, мол, живет, как знает, когда решилась опозорить фамилию. Евграф Карпыч уже женился и отстроил Полынное, про сестрицу не вспоминал. По отцову настоянию они с Аглаей Тихоновной не поддерживали касательств с Авдотьей Карповной как с отказавшейся от покрова грешницей. Так и вышло, что никто из Донцовых не узнал про счастливый брак, про Михайлу, а после и про то, как она благополучно отошла в мир иной любимой супругой и матерью. Безутешный вдовец ненадолго пережил благоверную, и теперь они оба блаженствуют на небесах, в чем не сомневается их единственный сынок.

– Позвольте полюбопытствовать, оно сколько же лет прошло? Неужто полвека? – невежливо вторгся Флоренций в гладкое описание чужой любви и заслуженного счастья.

Зинаида Евграфовна густо покраснела и недовольно нахмурила брови, но воспитанник остался слеп к ее осуждению.

– Фактец моего появления на свет как есть засвидетельствован в церковной книге сорок пять лет тому назад, – без обиды ответил Михайла Афанасьич. – Но я понимаю причины вашего сумлевания и спешу уведомить, что никакой корыстности не преследую: только лишь знакомство и радость общения с кровными родственниками.

Его слова подтопили тонкий ледок недоверия, подернувший взгляд Флоренция, но ни капельки не подвинули скрепивший сердце тяжелый засов. Он ушел к себе, не дожидаясь, пока кузен и кузина наговорятся, напьются чаю, насмотрятся друг на друга. Все это представлялось скоморошьим представлением и не вписывалось в заготовки. Ладно, Зизи соскучилась одна, ей нужна какая-нибудь живая душа, чтобы вместе перебирать варенья в кладовой и перемножать снопы жита. Еще лучше – читать вслух книги и навещать соседей. Это понятно и простительно, даже поощрительно. Но отчего тогда она выгнала Людмилу и Тамилу? Те хоть действительно одного, правда далековатого, семени. Притом опекунша выглядела вполне ясной, какой-то размягченной. Воспитанник не видел ее такой со дня приезда. Он махнул рукой на непонятности и улегся в постель, задвинув глубоко под кровать и Семушкина, и проказу, и доктора Добровольского с Аргамаковой и ее Руссо. Во сне хотелось увидеть только Прасковью, чтобы рассмотреть цвет ее волос, лица, глаз. Вполне удовлетворенная Фирро устроилась на подоконнике. Она весь вечер вела себя миролюбиво: не холодила и не грела.

За весь следующий день не удалось сделать ничего путного, даже просто побыть в мастерской: Зинаида Евграфовна требовала уделять внимание Михайле Афанасьичу и ни на шаг не отлучаться от дорогого новообретенного родственничка. Того разместили в отдельных светлых покоях и начали в меру способностей радоваться его присутствию в доме. Объявившийся, надо признать, оказался открытым и добросердечным, какого не стыдно показать в обществе, да и побеседовать с ним за вечерним чайком приятно. Однако хмурая складка не покидала переносицы Флоренция.

Все воскресенье тоже прошло в раскланиваниях с Семушкиным, Зизи велела запрячь бричку и везти его в Ковырякино, на родину Авдотьи Карповны, потом катать по речке взад-вперед, обозревая угодья, без спросу заехать к Корсаковым на чай, чтобы перезнакомить. Флоренций уже предчувствовал, что назавтра она прикажет ехать к Елизаровым, и заранее предупредил, что ждет Ипатия Львовича. Против такого мясистого гуся, да еще и по поводу намечающегося заказа опекунша возразить не смогла.

Вечером, пока Михайла Афанасьич прогуливался по берегу Монастырки, зазывая аппетит перед нешуточным боем со Степанидиной стряпней, Зизи позвала Флоренция к себе, велела плотно затворить дверь и принялась пилить:

– Что ты на него косишься? Чего прячешься, говорить с ним не желаешь? Видишь же, он есть приятный человек. Мне по сердцу. Не подружиться ли?

– Понимаете, милая тетенька, он ни одной чертой не похож на Евграфа Карпыча, нет в нем ничего донцовского. Вы все темноволосые, крутолобые и, судя по семейным портретам, склонны к облысению. А он лицом бледен и лоб имеет плоский, даже без бугров. Таких глазниц нет ни на одном полотне – сами посмотрите. Они особенные, удлиненные, а у вас у всех круглые.

– Так ведь мы его батюшки в глаза не видели. Может, в отцову породу пошел, а не в нашу?

– Конечно, может быть. Потому и молчу. Но ведь ни черточки, ни намека даже! Ростом он тоже не в Донцовых: тщедушность не присуща вашему роду. И пальцы диковинные, слишком крупные при таком росте и комплекции. Признаюсь, полное отсутствие внешнего сходства мне все-таки не дает покоя.

– Ты есть больно придаешь значения всяким художественным наблюдениям, несносный мой Флорка! – решительно заявила Зинаида Евграфовна. – Пойди развлекись чужими портретами, а Михайлу не трожь, пусть себе живет. У меня родная кровь под кустами не валяется, ее есть мало, беречь надо.

– Хорошо, тетенька, не трону. Ежели вам он по душе, мне в радость. Однако позвольте полюбопытствовать, не Леокадия ли Севастьянна поспособствовала отысканию оного родича?

– Что-о? К-к-как ты узнал? – опешила Донцова.

– А тут трудно не узнать. Вам нужен компаньон, ему – крыша над головой. Вы оба мягкосердечны, мнительны, склонны к фантазиям, любите уединение и тишину, не гонитесь за славой и деньгами – оно вас соединяет. К хозяйствованию у вас, тетенька, склонности нет, а у оного господина есть. Тут вы дополняете друг друга. Вам интересно друг с дружкой. Вот как вы оживились, и как у него горят глаза. Есть еще одна примета, неявная…

– И что? По-твоему, это есть плохо? – перебила Зинаида Евграфовна. Она озлилась, на лоб набежал гнев, сложился в крупные морщины.

– Отчего же? Оно замечательно! Я ведь просто спросил, не подсобила ль Леокадия Севастьянна.

Донцова не ответила и молча вышла из комнаты, однако ее воспитанник слишком хорошо знал свою опекуншу, так что слов и не потребовалось.

Глава 11

На берегах Десны с ее множественными притоками лето короткое – не в пример тосканскому, зато не иссушающее. Любой час освежает близкое дыхание леса, а когда зачастят дожди, то и вовсе думается, не затопить ли печь. Воздух