Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз

здесь душистый, без жаркой липкости близкого моря и затхлой несносной пыли длинных каменных лабиринтов. Хорошо бежать по берегу, сбивая голыми пятками утреннюю росу, еще лучше забраться на лысый холм и смотреть поверх густой зелени в сторону рассвета, приветственно махать ему рукой. И с обрыва в речку тоже здорово, и в ночное, где плавают в тумане кони, гривы в косы заплетая, – настоящее полнокровное счастье. Зачем же столицы? Так ли уж надлежит туда стремиться? Если судьба расщедрится, позволит жить подле Зизи и притом творить настоящие заказные вещи – о большем не стоило и мечтать.

Прежде Флоренций даже не загадывал, чтобы в Полынное кто-нибудь постучался за изваянием, а вот на тебе – сначала Леокадия Севастьянна, потом Захар Митрофаныч, а на горизонте еще Ипатий Львович. Глядишь, и станет безродный Флорка Листратов вполне себе не бездельником и не приживалой, а почтенным деятелем искусств. От оных отрадных дум в воскресенье выдался случай заснуть без видения жути, обглоданного огнем мяса и рассыпающихся искрами волос. Он и спал крепче обычного, и сны смотрел про черных коней с белой полосой от звездочки на лбу до хвоста, словно лунная волшебница провела серебряной метелкой. С лошадьми привиделась и всадница – Александра Семенна Елизарова, она дразнила, куда-то звала, смеялась и сверкала очами.

Утром он пробудился по-детски довольным, словно вчера праздновали Рождество и под елкой обнаружились самые вожделенные подарки, вышел спозаранку во двор, установил на мольберте большую рисовальную доску и начал упражняться. Наконец-то наступила пора долгожданных утренних этюдов. Рука привычно накладывала штрихи, рассветная зябь жалась к реке, укрывалась под обрывом.

Сзади раздались шаги: крестьянские девушки шли с полными ведрами от подоенных коров. Они поздоровались, хихикая и одергивая одна другую. Как же! Холостой, с иноземщины, любимчик барыни и собой недурен. Не Бова Королевич, конечно, но не плюгавый, не щербатый и вообще не зипун.

Первый набросок выполз кривой нимфой вроде его смятений, второй – слишком плотской, аппетитной бабенкой, третий – кем-то бесстыдно похожим на Прасковью Ильиничну. Эти фигурки рисовались с умыслом: Флоренций размечтался когда-нибудь в будущем соорудить в саду беседку для Зизи и поставить вместо подпорок изваяния. Пока намечалась одна дремучая пошлость.

Смоченная в ведре тряпка одним махом стерла с доски все неудачи этого утра. Скоро позовут к кофею, а там надо будет развлекать Михайлу Афанасьича, и редкое праздничное настроение может испортиться. Определив сеанс рисования законченным, Флоренций спустился к реке. Там он разделся, спрятал под одежным комом Фирро, подпрыгнул, ойкнул, когда мокрый песок прострелил пятку, зажмурился и быстро нырнул в воду. Холод разом задубил кожу, в груди застряли осколки льдины и кололись острыми краями. Это ненадолго, надо обвыкнуться, бесперебойно махать руками, догонять солнечные блики и любоваться сине-зелеными красотами.

Плавать и в самом деле оказалось не так стыло, как плюхаться попервой. Мышцы разыгрались. Сизые волны толкали в бока, шлепали по макушке, задирали – мол, давай наперегонки. Он зачастил саженками. Привычные картины рождали теплые воспоминания: вот маленький Флорка плещется с дворовыми детишками, вот они на берегу варят ушицу… Эх, замечательные годы прошли в Полынном, лучше их уже не будет. И все-таки он вырос из этих берегов, из этого сада, из этих любимых воспоминаний.

За коротким мысом кружился и рябил омут, куда Зинаида Евграфовна решительно запрещала соваться по малолетству. Это уже почти самая середина Монастырки. Он вспомнил, как впервые отважился переплыть ее вместе с Антоном Елизаровым. Им тогда крепко досталось от Аглаи Тихоновны, а Зизи и Семен Севериныч вовсе не узнали о той шалости. Потом уж часто шныряли на супротивный берег, но отложился самый первый раз: недозволенный плод, как водится, обладал бессовестно заманчивым вкусом.

Флоренций плыл, и улыбка на лице ширилась с каждым взмахом. Однако возле самого водоворота течение вдруг перестало шутить, схватило в железные обручи и поволокло, не обращая внимания на его противоборство.

«Ох, права была Зизи… Негоже соваться до Ивана Купалы…» – подумал он и приналег. Сил доставало с трудом. Или недоставало. Однако не подступил и настоящий страх, скорее досада. Выросшие на реке человеки привыкли водить с ней дружбу, и, как в любой дружбе, между ними случались потасовки. Воронка крутилась уже в опасной близости. Он снова вдохнул полной грудью и нырнул поглубже. Уйти от опасной стремнины не удалось, жерло тянуло к себе. По всей видимости, годы, что он не плескался здесь, намыли подводных пещер. Не зная их, не следовало лезть стремглав. Голень больно куснула начинающаяся судорога, и это уже попахивало не беззлобной приятельской шуткой. Запоздало подумалось, что не стоило оставлять Фирро на берегу, у ее чехла надежный кожаный ремешок, тот сдюжил бы. Боялось же, что горловина мешочка могла раззявиться. Стало обидно и вместе с тем совестно опростоволоситься, потонуть на виду у родного дома. Но даже выбирая между страхом гибели и утери драгоценной Фирро, художник колебался, что поставить во главу.

Он бросил грести и дал себя уволочь вниз. Потребуется несколько мгновений, чтобы набраться сил, потом предстоит бой. Откуда-то сбоку прилетела мыслишка: что жутчее – утонуть или заживо сгореть? И следом за ней вторая: что подумает Зизи, когда придет ответ от маэстро Джованни по поводу рисунка Родинки? Сразу захотелось дождаться эпистолу и прочитать самолично… А под водой царил мутный сумрак, не лучше и не хуже, чем скакать опрометью сквозь густой туман. Дышать вроде и не хотелось, не представлялось обязательным. Тело послушно замерло, ожидая, куда кинут подводные демоны, обозлены они или сегодня уступят…

Флоренций широко повел плечами и рванул вверх. Течение крутануло, но не сожрало – выплюнуло ниже воронки. Он вынырнул в лучшем, поменее опасном месте, в стороне, ближе к заросшему темными соснами другому берегу. Имение возвышалось наискось – теплое, желто-сливочное, желанное. Он заметил фигуру: возле мольберта кто-то стоял. Наблюдатель не махал приветственно руками, не грозил пальцем.

Побитые рекой глаза не узнали раннего прогульщика. Купание и даже страстный бой со стихией сразу показались скучным, ничего не стоящим занятием, снова полезли в голову загадки. Листратов прищурился, сжал зачем-то зубы, как будто это могло помочь, и разглядел наконец Михайлу Афанасьича. Тот пялился прямо на пловца и не улыбался. Казалось даже, что ждал с опаской и нетерпением, удастся ли глупенькому выбраться из омута живым. Неуместное, подлое предположение придало сил, короткими рублеными саженками Флор поплыл вниз по течению и вернулся к своему берегу далеконько от усадьбы, причем окончательно выбившись из сил. Измученный и стыдящийся мокрых портков, он пробрался мимо птичника, сарая, жилья для дворовых людей, под