Что скрывает прилив - Сара Крауч
Постукивание клавиатуры заглушил ворвавшийся с улицы крик Гудини. Элайджа поднял глаза и с удивлением заметил, что в окно льется яркий свет. В печке тлели последние угольки. Сколько же он писал? Элайджа с сомнением глянул на часы. С момента, как он уселся за стол с чашкой кофе, прошло четыре часа, и ему давно было пора совершать утренний обход.
Окно заиндевело по краям, мир снаружи словно покрылся сахарной глазурью и посверкивал инеем. Элайджа встал, потянулся и направился было в комнату за фланелевым пальто, но на полпути замер и повернулся к закрытой двери в родительскую спальню. Едва дыша, он взялся за ручку и толкнул дверь. Он и сам не догадывался, что готов войти, – какая-то внутренняя сила влекла его, подсказывая, что время пришло.
В комнате было холодно, как в могиле. Элайджа осторожно ступал по деревянному полу, точно боясь потревожить обитавшего в ней сонного духа. Дошел до середины, медленно осмотрелся. Он разглядывал все, предаваясь воспоминаниям. В углу стоял туалетный столик матери, на нем – изумительный фарфоровый кувшин и чаша для умывания, которой мать особенно дорожила, хотя Элайджа ни разу не видел, чтобы она ею пользовалась. Возле столика стояла кровать с двумя тумбочками, отцовская завалена книгами, на маминой – одни часы, на которых красным мигает двенадцать ноль-ноль. Они остановились после смерти отца, когда в доме отключили электричество. Над кроватью висела картина: бурное море, голубовато-стальные волны бьются о скалы, а между ними корабль с надутыми парусами опасно накренился на правый борт. Элайджа не сводил с нее глаз. В детстве картина его завораживала: он залезал на родительскую кровать, подбирался к ней вплотную, едва не утыкаясь носом в холст, и воображал, что он – капитан корабля, стоит насквозь промокший за штурвалом и высматривает в гавани маяк, пока волны швыряют его судно из стороны в сторону.
Элайджа подошел к платяному шкафу, распахнул его. В углу, рядом с туфлями матери, притаилась пузатая копилка в виде гориллы с прорезью для монет на макушке. Над ней аккуратно висела дюжина платьев на вешалках. Элайджа мог бы стоять тут часами, вытаскивать платья одно за другим, касаться ткани, вспоминая теплые материнские объятия. Эти платья хранили память о его детстве; он провел по ним рукой, и в горле у него застрял ком.
У стенки шкафа в куче одежды, брошенной отцом, Элайджа нашел то, что искал. Светлая джинсовая куртка с серебристыми пуговицами и подкладкой из овечьей шерсти. Он взял куртку, понюхал ее. Всякий раз, когда Элайджа думал об отце, то представлял его в ней. Универсальная вещь, которую тот надевал, когда отправлялся в город, копался во дворе и даже когда приезжал на соревнования по кроссу поздней осенью, после наступления холодов. Элайджа помнил, как мчался к финишным лентам и краем глаза искал в толпе ту самую куртку, как пытался разглядеть в глазах ее владельца радость или огорчение – в зависимости от того, как складывались для него соревнования.
Просунув руки в рукава, Элайджа с удивлением понял, что куртка ему в самый раз. Он почему-то думал, что рукава будут висеть, как у мальчишки, который примерил отцовскую одежду. Элайджа глянул в зеркало, висевшее на дверце гардероба, и на миг ему показалось, что из зеркала на него смотрит отец.
Такая же борода, такое же сложение. Широкие плечи, как у отца, узкие бедра, прямая спина способна выдержать любой удар, но от носа и выше он – копия матери. Ее темные волосы и яркие глаза будут с ним до тех пор, пока не потускнеют от времени.
Что бы сказал отец, увидев его сейчас? Гордился бы тем, что Элайджа сумел выжить на этой земле? Огорчился бы, что он не стал писателем, как хотел? Признал бы, что мужчина в зеркале больше не юноша, что он и вправду возмужал? Элайджа не мог сказать, в какой момент, но точно знал, что стал взрослым.
Он отошел было от гардероба, как вдруг его взгляд зацепился за стопку книг на отцовской тумбочке. Среди тоненьких романов Луиса Ламура в кремовых обложках виднелся знакомый корешок. Он отодвинул пару книжек – точно, она, лежит в самом центре стопки. Отец купил его книгу. Элайджа уставился на обложку, и у него вырвалось нечто среднее между смешком и всхлипом. Он не удосужился отправить отцу экземпляр «Прилива». Когда Элайджа позвонил домой и объявил, что закончил роман, отец спросил, бросит ли он теперь «литературные штучки». Элайджа в ответ огрызнулся, отец тут же дал заднюю и сказал, что не хотел его обидеть, просто надеется, что он найдет стабильный заработок и сможет прокормить семью. После того случая Элайджа больше не заводил с ним разговор о книге. Он бы никогда не подумал, что отцу придет в голову ее прочитать. И вот она – лежит у него на тумбочке.
Элайджа положил книгу на место и, не снимая отцовскую куртку, вышел из спальни. Дверь он оставил приоткрытой как напоминание, что осмелился в нее войти.
Сад покрывала утренняя дымка. Гудини с несушками сидели в своих гнездах, нахохлившись и распушив перья от холода. Элайджа выманил их, разбросав зерна, и вытащил из гнезд семь теплых яиц. В такую погоду приходилось поддерживать огонь в печи, поэтому он набрал в сарае охапку дров и положил их на крыльцо.
В печке ярко горело пламя. Элайджа взбил в миске четыре яйца и вылил в сковородку. Пока готовился завтрак, он сел за компьютер, перечитал отрывок, который написал за утро, и продолжил с того места, где прервался.
Элайджа ел яичницу, не чувствуя вкуса. Он вышел на финишную прямую, разогнался так, что не остановиться, и вставал из-за стола лишь для того, чтобы подкинуть в печку дров. Количество слов, которое отражалось в нижнем углу страницы, перевалило за восемьдесят тысяч, а Элайджа все писал и писал, придумывая развязку. Стук в дверь вывел его из состояния транса, он поднялся. На пороге стояла Накита.
– Ты рано, – улыбнулся Элайджа, впуская ее.
– Совсем
