Обезьяна – хранительница равновесия - Барбара Мертц
– Хочешь кусочек торта? – спросила я, протягивая тарелку. Торт был особенно пышным, с начинкой из орехов и фиников, и щедро полит глазурью.
Нефрет сглотнула и отвернулась.
– Нет, спасибо.
– Ага, – заключила я. – Так ты всё-таки пошла с Рамзесом. Нефрет, я же тебе строго-настрого запретила…
– Нет, тётя Амелия, не запретили. Без сомнения, запретили бы, если бы подумали об этом, но вы не подумали. – Она натянуто улыбнулась и похлопала Эмерсона по напряжённой руке. – Профессор, дорогой, перестаньте шипеть. Не забывайте, пожалуйста, что я единственная из нас, кто имеет медицинское образование.
– Ей было плохо, – сказал Рамзес. Сложив руки на груди, он прислонился к стене и бросил на сестру критический взгляд.
– Позже! Ты и сам был зелёного цвета. – Она схватила кусок торта и сунула ему под нос. – На, откуси!
– Нет, спасибо, – отвёл глаза Рамзес.
– Всё было настолько скверно? – спросила я.
– Да, – Нефрет положила липкий кусочек обратно на тарелку и вытерла пальцы салфеткой.
– Да. – Рамзес подошёл к столику сбоку. Он вернулся с двумя стаканами виски с содовой и протянул один Нефрет. – Надеюсь, ты не возражаешь, матушка. Как ты часто говорила, целебные свойства хорошего виски…
– Верно, – согласилась я.
Рамзес поднял бокал, отсалютовав Нефрет, а затем сам отпил изрядную порцию. Он уселся на своё любимое место на уступе и заметил:
– Она осмотрела раны внимательнее, чем у меня хватило бы духу. Похоже, они соответствовали высказанному предположению.
– Что, крокодил? – воскликнула я. – Рамзес, ты же прекрасно знаешь…
– Пибоди, – пришёл в себя Эмерсон. Его тон был спокоен, лицо невозмутимо, если не считать особого блеска в голубых глазах. – Не кажется ли тебе, что это неподходящая тема для разговора за чайным столом?
– Многие из наших разговоров не сочли бы уместными в приличном обществе, – отпарировала я. – Если молодые люди готовы испытать дискомфорт, исследуя останки, мы можем хотя бы выслушать описание. Э-э… не мог бы ты принести мне ещё виски с содовой, будь так любезен.
– Чушь, – фыркнул Эмерсон. Но выполнил мою просьбу и налил себе бокал. Давид отказался. Он изредка позволял себе не более бокала вина. По крайней мере, в моём присутствии.
Поглаживая Гора, который удобно устроился у неё на коленях, Нефрет начала:
– Не буду вдаваться в зловещие подробности, дорогой профессор. Раны соответствовали тем, которые могли быть нанесены крупными челюстями животного с длинными острыми зубами. Поскольку мы знаем, что в этой местности такие животные не водятся, следует заключить, что они были нанесены каким-то рукотворным инструментом. Мне это напомнило «Железную Деву», которую мы видели в нюрнбергском музее.
– Господи Всемилостивый! – воскликнула я. – Ты хочешь сказать, что кто-то привёз в Египет орудие средневековой пытки?
– Прекрати, Пибоди, – ответил Эмерсон, забыв о своих сомнениях и слушая с огромным интересом. – У «Железной девы», названной так потому, что она по форме и размеру напоминала человеческое тело, из внутренней части задней стенки и крышки торчали шипы. Когда крышка закрывалась, шипы вонзались в тело жертвы. Того же эффекта можно было добиться и менее сложным механизмом – например, длинными гвоздями, вбитыми в тяжёлую деревянную доску.
– Точно, – согласилась Нефрет, допивая виски. – Раны были ограничены головой и туловищем, и я отчётливо видела блеск металла в одной из них. Это был, как я и подозревала, обломок гвоздя или шипа.
– Ты... ты его извлекла? – спросил Давид, сглотнув.
– Да. Это улика, знаете ли. – Она коснулась кармана рубашки. – Я принесла её с собой, потому что в забтие[125] она, похоже, никому не нужна. На теле был только один посторонний предмет – кусок шнура, глубоко застрявший в шее.
– Удушающая верёвка, – выдохнула я. – Поклонники богини Кали…[126]
Меня прервал странный звук, изданный Рамзесом. Его губы были так плотно сжаты, что образовали одну тонкую линию.
– Беднягу не задушили, тётя Амелия, – возразила Нефрет. – Обрывок находился на затылке, а не в горле. Скорее всего, на шее у него был амулет в виде распятия, и кто-то или что-то тянуло за верёвку, пока та не порвалась.
– Полагаю, вы... э-э... забрали и её, – покорно констатировал Эмерсон.
– Да. Вопрос в том, зачем кому-то идти на такие сложные меры, чтобы кого-то убить?
– Новый культ убийц! – воскликнула я. – Как культ Кали в Индии. Возрождение безумными фанатиками культа бога-крокодила, Собека…
– Будь добра, обуздай своё буйное воображение, Пибоди, – прорычал Эмерсон. – Металлические челюсти какой-нибудь машины, э-э… какого-нибудь механизма могли бы нанести подобные раны. Если бы он был пьян и наткнулся на что-то подобное…
– Лбом вперёд? – спросила я с, как мне кажется, простительным сарказмом. – И управлявший машиной, не заметив пары торчащих ног, запустил механизм?
Мягкосердечный Давид побледнел ещё больше.
Поскольку гипотеза была явно абсурдной, Эмерсон не пытался её защищать.
– Более важный вопрос: кем был этот погибший?
– Лицо неузнаваемо, – ответил Рамзес. – Однако у Юсуфа отсутствовали первые два сустава третьего пальца левой руки. Конечности были обгрызены более мелкими хищниками, но отсутствовали только кончики пальцев рук и ног, и этот самый палец…
Давид резко поднялся и поспешил прочь.
– Думаю, я выпью ещё виски с содовой, Эмерсон, – пробормотала я.
На первый взгляд, новость была дьявольски обескураживающей. Никто не сможет допросить мертвеца. Но если взглянуть на это с другой стороны – а я всегда предпочитаю смотреть на вещи позитивно – убийство Юсуфа Махмуда подтвердило нашу теорию о том, что в деле замешана другая группа злодеев, причём куда более интересных, чем торговец второсортными древностями. Эмерсон мог (и делал это) сколько угодно насмехаться над моими теориями о таинственных и смертоносных культах, но ничто не сумело поколебать мою убеждённость в том,
