Смерть в летнюю ночь - Кристина Додд

– Зачем же тогда я ему нужна?

Отец отвел глаза в сторону, и тут до меня дошло.

– Боже! Неужели герцог Стефано хочет меня? Он испытывает ко мне вожделение?

– Рози. Доченька моя, – с нежностью заглядывая мне в глаза, папа взял мое лицо в ладони. – Ты же знаешь, как я люблю тебя.

– Да, знаю.

Я не лукавила. Отец он был хороший и заботливый, желал мне только добра и счастья. Беда лишь в том, что… счастье, как его понимают все другие женщины, не являлось таковым для меня, а он этого постигнуть никак не мог.

Большим пальцем папа погладил мою щеку.

– Ты так прелестна! Кожа безукоризненная, без единого изъяна, нежные щечки, розовые губки… Смотрю на тебя и вижу перед собой твою мать, и мне кажется, в небе надо мной одновременно сияют и солнце, и луна, и звезды.

Отец считал меня красавицей потому, что я похожа на свою мать, и в этом крылась главная сложность моих отношений с родителями. Я всю жизнь пыталась внушить себе, что они – величайшие притворщики в истории любви, но, когда папа вдруг разражался любовным сонетом, в котором воспевал красоту своей Джульетты, а мама застенчиво, словно невинная девушка, слушала и улыбалась и между ними пробегали жаркие сполохи любовного пламени, я отчетливо ощущала, что они греют и мое сердечко.

Да, черт побери! Если бы они и вправду были притворщиками, то превратиться в угрюмую и злую старую деву мне было бы раз плюнуть. А так у меня в груди все же горела тайная надежда, что и я тоже… когда‐нибудь… Нет, наверное, мои родители – единственная в мире пара, которой Господь даровал безумную, крепкую, как гранит, и вечную любовь. Для всего остального человечества настоящая любовь – химера, несбыточная мечта.

– Видишь, Ромео, у нашей Рози твои брови, – заметила матушка, которую, похоже, этот факт забавлял. – Какое, должно быть, дьявольское искушение для мужчины любоваться ими.

Моей матери многие мужчины посвящали сонеты. Моего отца с жадностью пожирали глазами как невинные девушки, так и зрелые, искушенные в любовных утехах матроны. Что и говорить, мужчина он хоть куда, пальчики оближешь – и волосы, и лицо, и статная фигура, – есть от чего пустить слюнки. С его ослепительной красотой плохо сочетались только брови, которые я и унаследовала. Брови мои взлетали к вискам прямо, почти без изгиба, прочерченные до самой линии волос, и из всех детей в нашей семье такие достались только мне. Но что это могло значить, я до сих пор как‐то не задумывалась.

– Ах, дорогой мой Ромео, – продолжала между тем мама, – а ведь именно твои брови и пробудили в моей груди жаркое влечение. Меня с первого же взгляда пронзила мысль, что в греховных делах ты будешь весьма искусен.

Папа с довольным видом улыбнулся.

– Надеюсь, я исполнил все твои тайные фантазии?

– Чуть позже тебе придется еще разок это подтвердить.

Эти мамины слова всегда действовали на него, как флейта заклинателя на кобру.

– Может, хватит, наконец, разыгрывать спектакль? – раздраженно вспыхнула я, безуспешно пытаясь говорить сдержанно. – И не стыдно? Да еще передо мной, вашей собственной дочерью!

Папины руки уже тянулись к любимой Джульетте, но, услышав мой выговор, он сразу их опустил.

– Герцог Стефано – человек очень могущественный, – отец послушно вернулся к теме нашего разговора.

Он не смотрел мне в глаза, а в его голосе послышалась боль, что я наконец поняла, в чем дело.

– Могущественный и бесчестный! Так вот о чем идет речь! Значит, его боятся не только жены – даже ты не посмел ему отказать!

– Да…

– И мне придется готовиться не только к балу по случаю помолвки, но и к собственным похоронам? – с горечью проговорила я.

– Ну что ты, какие похороны! Ни в коем случае нельзя падать духом, – тихо проговорила мама.

Однако подбородок ее задрожал.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я.

Я еще злилась, хотя, если честно, мне хотелось уже махнуть на все рукой.

– Доченька, не строй из себя дурочку, шила в мешке не утаишь. Мы прекрасно знаем, что ты у нас девушка умная, – последнее слово папа проговорил с болью в голосе.

Я посмотрела на мать.

– Да-да, ты ведь даже в математике разбираешься, – печально кивнула она мне.

– Прости меня, мама, – в этом пункте у нас с ней были серьезные разногласия. – Но как вести хозяйство, не зная математики?

– Твоя правда, радость моя. Без математики никак, – отозвался папа и закивал маме. – Вот и этот монах, брат Лоренцо, не раз говорил мне, что Рози у нас девочка необычайно талантливая, даже нашему сыну до нее далеко.

Мама еще быстрее замахала веером.

Папа снова повернулся ко мне.

– Мы с твоей матушкой со всех сторон рассматривали этот брак. Увы, выбора у нас нет. Мы должны принять его предложение. Герцог Стефано прозрачно намекнул, мол, если мы откажемся, меня может постигнуть большое несчастье. То есть не только меня, но и всех нас. Всю семью. И я, буду с тобой откровенен, серьезно задумался… Ведь я не смогу оберегать вас каждую минуту. Но мы знаем, – с тревогой в лице он взял меня за руку, – мы‐то хорошо знаем, какая ты расторопная, и ты непременно что‐нибудь придумаешь. У тебя обязательно все получится!

– Все получится, значит… Ты имеешь в виду, что я смогу организовать праздник в честь нашей помолвки?

– И это тоже.

– Ну да, ну да, конечно. А когда он состоится?

– Через два дня.

– Боюсь тебя огорчить, – проговорила я сквозь зубы, – но, видимо, я внушила вам ложные надежды насчет своих способностей.

– Герцог Стефано настаивает, чтобы свадьба состоялась как можно скорее.

– Я буду вам помогать, – радостно вставила мама. – Ты же знаешь, я обожаю устраивать праздники!

Да, маме и вправду нравилось заниматься организацией всяких увеселений. Получалось у нее, если честно, не очень, но она с искренним энтузиазмом участвовала в веселых хлопотах.

– Спасибо, матушка, я попросила бы тебя заняться цветами. Может быть, украсим зал белыми лилиями?

– Лилиями? Ну нет, лилии для праздника в честь помолвки не подойдут. Они годятся скорее для…

Похорон. Это слово зловеще повисло в воздухе.

Папа откашлялся и вернул разговор в нужное русло.

– Я вот что имел в виду… Словом, мы все рассчитываем на то, что ты с успехом уладишь… неприятные нюансы, которые связаны с герцогом Стефано.

Интересно, подумала я, что, по его мнению, я должна сделать? Убить этого человека?

– Потому что никто другой не сможет этого сделать, – продолжил он, опустив глаза; видно было, что ему стыдно. – Да.

Как все‐таки неприятно видеть, что