Собор темных тайн - Клио Кертику

Ни одна из девушек в моей жизни и никакой их жест не могли сравниться с этим.

Оказавшись в пустом зале, я подумал, что ее темное пальто, стройная, будто выведенная карандашом фигура и челка, постоянно лезшая в глаза, – все это вписалось бы в интерьер моей квартиры.

Едкие замечания и мысли ушли на второй план. Я впервые не думал о рукописи и ничего не анализировал.

Глава 17

В двенадцать Мариетт отдали в художественную школу. С самого детства в ней проявились способности к рисованию.

Она любила наблюдать за смешением цветов, за изгибами линий и пытаться их изобразить. Именно пытаться, потому что она чувствовала всю неподвластность и непокорность этого ремесла, что особенно отличало ее от других учеников. Она осознавала глубину рисунка, как можно изобразить тот или иной объект, и понимала, насколько она далека от идеала. Желание рисовать приходило вспышками.

Она убегала от мира, от шума вокруг и оставалась один на один с листом бумаги. Времени для нее тоже не существовало. Иногда она откладывала карандаш и понимала, что прошло полчаса, а то и все четыре. В момент прикосновения карандаша к бумаге время растягивалось и сужалось, минуты множились и исчезали. Ей нравился не результат, а сам завораживающий, медитативный процесс рисования.

Хотя если быть честной – результат и вовсе порой расстраивал.

До художественной школы ее не устраивало в рисунке абсолютно все. Самое худшее – то, что она не могла просто взять и оставить эти раздумья, она понимала, что может лучше. Уже во взрослом возрасте ей все равно не нравились ее работы, только теперь по причине того, что ей не удалось передать всю глубину мысли или что слишком торопилась и не достигла той детализированности, которую хотела видеть.

В детстве Мариетт больше всего любила рисовать русалок, морских дев, их плавные движения, гибкие хвосты. То, как вода игралась с локонами, завораживало ее. Почти на всех листочках в доме были изображены русалочки в разных позах. Ей казалось, что она сама становится подобна им, когда рисует.

Когда Мариетт оказалась среди людей с похожими интересами, когда почувствовала давление со стороны учителей, она не стала относиться к рисованию по-другому. Она знала, что эти рисунки и эмоции, вложенные в них, всегда будут отличаться от тех, что сделаны дома.

Большинство детей рисовали лучше Мариетт, и ее это расстраивало. Она удивлялась своей зависти, но ей не давало покоя то, что любимое дело, приносящее столько счастья, может быть предано кому-то больше, чем ей.

Учителя сразу подметили ее чувствительность к цветам и краскам, ее любовь к живописи, а не к графике, поэтому она и оказалась в группе живописцев.

Больше всего Мариетт любила разглядывать работы импрессионистов и даже старалась подражать им, используя как можно меньше темных оттенков и стараясь писать небольшими мазочками. Только работы от этого не становились похожими на картины великого Моне.

Белила уходили с такой катастрофической скоростью, что родители хватались за голову. Смешение светло-нежных оттенков приводило к нескончаемому «замыливанию» картины, а мазки из-за того, что не успевали высохнуть, часто смазывались, и получался совсем не тот эффект.

Через пару лет обучения в ее групе сменился преподаватель, он-то и стал раскрывать настоящие таланты детей. Например, одна из девочек в группе Мариетт прибегала к фантастичному изображению действительности – она часто использовала более яркие цвета, чем встречались в природе, гиперболизировала и приукрашивала реальность. Мариетт это, откровенно говоря, раздражало, и она считала, что это происходит из-за недостатка опыта, из-за неумения подбирать оттенки. Учитель же это только поощрял. Уже на старших курсах, когда девочка усовершенствовала свою технику, Мариетт осознала свою ошибку и поняла, что это делалось нарочно, а не из-за недостатка навыков.

Так же, как и в случае с той одногруппницей, учитель поощрял увлечение импрессионизмом самой Мариетт.

Далеко не сразу она по-настоящему поняла главное правило импрессионистов – сохранять первое впечатление. Она писала работы долго и часто теряла флер первых секунд. Иногда измучивала холст настолько, что на него и без слез нельзя было взглянуть, но она видела, что идет к удовлетворяющему результату.

Городок располагался недалеко от деревни Живерни, в которой жил и писал Клод Моне. Она была знаменита волшебными пейзажами, будто вышедшими из-под его кисти, а также озером и прудом с теми самыми кувшинкам, что попали на полотно мастера.

Волшебство распространялось будто бы не на одну эту деревню. Пейзажи в их городе не уступали Живерни. Хотя, когда они с экскурсией ездили туда на выставку, Мариетт покрылась мурашками от вида одних только кувшинок и безоговорочно решила, будто она – прямой потомок Клода Моне и это его воспоминания плещутся в ее юной душе.

В городе Мариетт даже создали школу в честь Клода Моне и его кувшинок, поэтому выходить с этюдниками весной в подернутые молодой свежестью сады было делом абсолютно привычным.

На чистом воздухе не так сильно пахло маслом, и Мариетт обожала это время.

Кувшинки она писала мастихином.

Солнце палило так, что без кепки на озеро ее не отпускали. Когда пленэр подошел к концу, Мариетт поняла, что ее работы вышли слишком наивными для того, чтобы отправлять их на выставку. Они были выполнены в духе импрессионизма, но на полотна Моне походили мало. Однако ей нравилось стараться, это всегда было очень волнующе, даже больше, чем игра в прятки или чтение книг.

* * *

В кафе звучала музыка Фрэнка Синатры, в интерьере преобладали бордовые оттенки.

Лично у меня новогоднее настроение появилось именно в этот день. Хотя до праздника времени еще было очень много, Париж уже понемногу стал одеваться в новогоднюю мишуру. Почти у каждой кафешки на входе появились маленькие, увешанные украшениями елочки.

Париж всегда был многолюдным и слегка сумасшедшим, но именно в последние дни я все чаще и чаще стал замечать праздничную суету и все бо2льшую расслабленность среди студентов. Конечно же, не остались незамеченными изменения и в поведении моих друзей. Скептицизм Фергюса уменьшился, хотя, как я узнал позже, он не любил ни Новый год, ни Рождество. В те дни я впервые заметил на Эдит красную помаду, а Ализ стала все чаще распускать волосы и завивать локоны. Последней появилась улыбка Лиама – будто бы на его лице проступало осознание того, что всем нашлось занятие и теперь его наконец-то оставят в покое.

Черновой вариант доклада, как и должно, был представлен Жану Боррелю