Место каждого. Лето комиссара Ричарди - Маурицио де Джованни
Она видела только два зеленых глаза. Эти глаза были частью моря, которое она начинала различать в окне поезда, частью дрожащего от жары воздуха, от которого она задыхалась.
«Какое странное чувство — любовь», — думала Ливия.
Дверь открылась, и вошел доктор Модо, а за ним — фотограф с аппаратом, штативом и магниевой лампой. Врач обильно потел под своей широкополой белой шляпой. Не здороваясь, он сказал, словно продолжая начатый раньше разговор:
— Теперь я не скажу, что есть худшие и лучшие минуты для того, чтобы быть убитым: другого момента у нас нет. Но если человек решился, как он может организовать что-то подобное в воскресенье и при температуре сорок градусов? Может быть, кто-нибудь будет так добр и объяснит это мне?
Бруно Модо был хирургом в больнице и, при необходимости, судмедэкспертом. Во время войны он служил офицером и был подчиненным у Гарцо. На этой службе Модо приобрел редкий опыт, очень ценный для полиции при расследовании преступлений. Однако он не желал держать язык за зубами и не скрывал своих антифашистских настроений. Из-за этого к доктору было опасно ходить в гости, а потому он, при своем общительном характере, имел мало друзей. Некоторые чиновники из полицейского управления даже старались не пользоваться его услугами, а вот Ричарди, наоборот, искал его каждый раз, когда ему был нужен врач. Комиссар высоко ценил большую компетентность и глубокую человечность доктора Модо. Кроме того, доктор, как и сам Ричарди, был одарен способностью к иронии. Поэтому комиссар и доктор были почти друзьями, хотя их отношения нельзя было назвать дружбой в полном смысле слова. Модо был единственным, кто говорил комиссару «ты».
— А, разумеется, Ричарди! Кто еще это мог быть, кроме тебя? Скажи мне правду: ты сам убил эту милую даму только для того, чтобы заставить меня потеть и испортить мне воскресенье? Вот тебе мой совет: в следующий раз позови меня на самоубийство — просто для разнообразия. В таком случае я приду бесплатно.
Ричарди кивнул:
— Здравствуй, Бруно, желаю тебе доброго дня. Я знал, что это событие в высшем обществе позволит тебе приятно провести праздничный день. Я уверен: ты будешь доволен дамой, которая составит тебе компанию. Ты ведь привык веселиться в морге.
Доктор обмахивался шляпой, словно веером. Его лоб под растрепанными белоснежными волосами был покрыт потом.
— По крайней мере, по первому взгляду можно предположить, что герцогиня покинула нас не оттого, что ее забила насмерть какая-то шайка негодяев, как человека с улицы Медина. Я подготовил отчет на сорока страницах о результатах того, что вы в управлении назвали «падением». У вас нет стыда, совершенно нет. Иногда я думаю, что на войне мне было лучше.
— Обрати внимание, от меня даже не потребовали провести осмотр места преступления, — парировал Ричарди. — Иначе, будь уверен, было заявление или нет, кто-нибудь попал бы на каторгу. А теперь, что ты мне скажешь по этому случаю?
Модо снял пиджак, закатал рукава рубашки и наклонился над трупом.
— Ну… если продолжать в том же духе, я бы сказал, что причина смерти — инфаркт миокарда. А может быть — она умерла от скуки. А ты что скажешь на это?
— Я скажу вот что: мне известно, что в Салоне Маргерита[1]ищут нового комика. Ты не думал о том, чтобы сменить профессию? Может быть, этим ты избавил бы меня от ссылки.
— Прекрасно! Я схожу туда. Спрошу, не нужен ли им дуэт комиков. Я шучу лучше, когда у меня есть напарник, а ты смеешься так заразительно. А пока позволь мне поработать. Через две минуты я дам тебе ответ. Я уже сообщил в морг, они посылают машину за трупом. В эту жару не стоит надолго оставлять его на воздухе.
В это время фотограф, обливаясь потом, расставлял лампы во всех углах места преступления — возле трупа, возле подушки, возле двери. В этот момент в комнату вернулся Майоне, уходивший, чтобы осмотреть лестницу. Увидев Модо, он поднес руку к козырьку и сказал:
— Добрый день, доктор! Рад вас видеть.
— Вот еще один комик. Добрый день, бригадир! В следующий раз мы встретимся в траттории. Должно быть, встреча будет приятной.
— Да, может быть. — Майоне вздохнул. — А теперь — о деле. Комиссар, во дворе хватает мест, где можно укрыться: четыре колонны, ниши, будка привратника. Замок на цепи в порядке, цепь тоже не повреждена. Значит, тот, кто открыл дверь, сделал это ключом. Лестница поднимается еще на два этажа выше. Их выкроили из этого верхнего: по-моему, когда строили особняк, потолки здесь были выше собора. Непосредственно над нами есть две двери. Одна заперта; за ней, должно быть, живет «молодой синьор», о котором нам столько наговорили. Вторая дверь открыта. За ней находятся дети супругов Шарра — кстати, сейчас они что-то едят. Есть еще более узкая лестница, она ведет на террасу.
Ричарди внимательно выслушал бригадира и сказал:
— Ты опросил зевак, которые толпятся там, снаружи? Разумеется, никто ничего не слышал, верно? А ведь здесь по крайней мере один раз стреляли из пистолета.
Майоне провел по лицу носовым платком, теперь уже совершенно мокрым, и ответил:
— Нет, комиссар. Когда же я мог успеть? Но на этот раз у них есть убедительный предлог. Вчера отмечали праздник этого квартала, народ пел и плясал перед особняком до трех часов утра. Главное событие праздника — тарантелла, ее танцуют целый час, и женщины при этом пляшут вокруг костра из старого деревянного хлама. Остатки костра на площади как раз сейчас убирают. Вы представляете себе — костер в такую жару! Эти люди — сумасшедшие!
Фотограф тихо кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание, и сказал:
— Комиссар, я закончил. Снимки пришлю вам завтра вечером или, самое позднее, послезавтра. До свидания.
Ричарди кивнул ему, прощаясь, и поднял подушку. Она была квадратная, размером примерно тридцать на тридцать сантиметров, обшита по краям шнуром золотого цвета и украшена маленькими бантами по углам. Сшита подушка была из шелка с цветочным узором и набита перьями. Как и предполагал комиссар, на нижней стороне, приблизительно в центре, был большой след от ожога, а с другой стороны было большое углубление там, где подушка касалась лица герцогини, и в углублении — выходное отверстие от пули.
Ричарди поднес подушку к глазам, чтобы лучше видеть, и заметил на ней следы влаги. Слюна и, может быть, немного крови. Подушку
