Сказки с базаров - Амина Шах
Рамадан стоял и грустно смотрел на слугу, сжимая в руках сапоги, и тогда тот резко сказал: «Ну что, оставляешь ты их или нет? Так или иначе, иди отсюда, у меня есть другие дела, некогда мне с тобой разговаривать». Безмолвно Рамадан повернулся идти, и слуга богача с грохотом хлопнул дверью.
Сапожник медленно повернул назад той же дорогой и снова выставил прекрасные сапоги в окне лавки. Может, они и продадутся, в чем он сам сомневался, поскольку они были чересчур дорогие, чтобы их купил просто какой-нибудь человек, живший в Мазар-и-Шарифе. Простые люди обычно ходили в сандалиях, бедные – босиком, а те из местных жителей, кто ездили верхом, имели одну пару сапог прочнейшей кожи, которую было не износить годами. Для верховой езды предпочитались сапоги не смазные, а мездрой наружу, мягкие в подъеме и следу, и удобно сидевшие по ноге.
«Ты принес деньги, которые мне обещал принести, когда вернешься от богатого заказчика?» – спросила жена, как только он закрыл дверь в лавку, входя в их жилую комнату позади мастерской.
«Он уехал в Китай, – стал ей рассказывать Рамадан, – похоже, что он уехал раньше, чем рассчитывал, и вернется теперь через шесть месяцев. Я не уверен, что он их возьмет, даже когда вернется, по всей вероятности, он передумал, так мне сказал его слуга».
«О, о, где же мне взять деньги нам на еду?» – плакала и стонала бедная женщина, тогда Рамадан дал ей несколько монет из скудных своих сбережений. Сказав ему несколько раз, что он глуп, глуп, глуп! жена ушла на базар со строптивым видом.
Умученный, Рамадан сжевал горстку сушеных ананасовых середок и, вернувшись к себе в мастерскую, принялся за оставленные в небреженье заказы.
Шли дни, и прекрасная пара сапог так и стояла в окне его лавки. Никто не заходил прицениться, потому что каждый видел, что это слишком дорого для обычного человека. Опять работая день и ночь, Рамадан как-то справился и сделал столько пар на продажу, сколько ему требовалось, чтобы вернуться к прежнему своему доходу. Доход его был невелик, поскольку он не запрашивал с людей столько, сколько следовало бы, по тому кропотливому труду, что он вкладывал в каждую пару; он был мастеровитый ремесленник, гордившийся своим ремеслом, и в этом находил достаточно удовольствия. Каждый день он натирал до блеска элегантные сапоги в окне лавки и наводил на них такой глянец и красоту, что каждый, кто бы ни проходил, останавливался полюбоваться на уменье его рук. Но никто их не покупал за их цену.
Шло время, и Рамадан стал забывать ущерб, нанесенный ему из-за этих сапог, когда однажды безденежный на вид юноша, стройный и тонкий в поясе, зашел в лавку спросить, сколько стоят эти великолепные сапоги. Рамадан взглянул на него и сказал: «Боюсь, они могут стоить слишком дорого для тебя, мой друг, но я охотно дам тебе их примерить, если желаешь. Присаживайся вот сюда и надень их». Он взял сапоги из окна и подал их юноше, хотя, по виду его одежды, той случайности, что он купит их, не предвиделось. Он явно был очень беден и обут в сношенную пару сандалий. Но Рамадан гордился уменьем своих рук и с удовольствием показывал свое мастерство любому, независимо от его положения, чтобы видеть одобрение на лице у того, кто приценивался.
«Обуйся в них, мой друг, и походи, – говорил сапожник. – Эти сапоги всем сапогам сапоги: ты только попробуй, какие они мягкие изнутри!» Как только сапоги были у него на ногах, юноша горделиво прошелся по лавочке, такой уверенной и величавой поступью, что преобразился, перестав напоминать ту довольно-таки нищего вида личность, каким входил в эту дверь.
«Кто ты, о молодой господин, и откуда ты, что у тебя такой разорительный вкус?» – спрашивал Рамадан, улыбаясь, он ведь знал, что это его сапоги и улучшили столь волшебным образом внешность покупателя в сношенных сандалиях.
В этот самый момент распахнулась дверь в лавку, и вошел безупречно одетый и в почтенных годах человек. Склонившись в поклоне перед молодым оборванцем, он заговорил: «О Ваше высочество, я вас повсюду искал! Вашим исчезновением вы причинили нам мучительную тревогу, ибо приближенные вашей свиты боялись, уж не приключилось ли чего-нибудь с вами. Извольте дать мне сопроводить вас к карете, чтобы мы могли продолжить путь во дворец, где сегодня вам предстоит ночевать».
У сапожника так и открылся рот, поскольку из слов пожилого господина он понял, что покупатель его никто иной, как сын эмира. Он не знал, что сказать, когда молодой князь спросил: «Сколько они стоят?»
«Эти сапоги чрезвычайно ловко сидят на ноге, – продолжал он, – и я хотел бы купить их, мой друг, хотя ты как будто бы сомневался, что я смогу уплатить их цену, когда я только вошел!»
«Ваше высочество, я не знаю… я не уразумел, что вы…» – выговорил сапожник с запинкой, совершенно теряясь.
«Ты не знал, что иногда я хожу, переодевшись нищим бродягой? – отвечал молодой князь. – Но как еще я могу доводить до сведения отца, как живут в Афганистане простые люди? Возьми этот кошель золотых монет за свои превосходные сапоги. Я в восторге от них. Благодарю тебя за твое знатное мастерство. Отец будет доволен, узнав, что есть еще люди, вроде тебя, которые могут сшить сапоги по ноге царскому сыну!»
С этими словами, молодой князь бросил кожаный кошель с золотом на прилавок сапожной лавочки, и старый придворный поторопился его увести. Снаружи ждала карета, запряженная парой белых коней, и князь быстро уехал.
«Фатима! Фатима! Иди же и послушай, что сейчас случилось, – звал Рамадан, когда его жена вернулась с базара, держа на руке корзинку. – Смотри, я продал сапоги, и тебе вовек не догадаться, кому!» И он рассказал ей всю историю, и высыпал ей в корзинку двадцать золотых монет из кожаного кошеля.
Фатима никак не могла поверить и думала, что ей, наверное, это снится. Но потом они стали плясать и смеяться и благославлять тот день, когда Рамадан получил заказ на эти дорогие сапоги. «Какими диковинными путями совершается Высший Промысел, – говорила она, считая и пересчитывая блестящие монеты. – Этих денег нам будет достаточно,
