Сказки с базаров - Амина Шах

«Я пришел просить тебя в жены, Рози», – начал было тут Дьявол, а сам съеживался и съеживался и ростом стал, что твой большой палец, аккурат, как закончил, и когда на зов Рози пришла ее мать, то, визжа от ярости, как несмазанное колесо, он топал ногами и метался туда-сюда под кибиткой.

«Немедленно верни мне нормальный рост, – вопил Дьявол, – ты, мерзкая цыганская ведьма! Думать надо было мне, прежде чем путаться с кем-то из вас».

«Зарекись, что близко никогда к моей дочери не подступишь и не попытаешься вводить ее в искушение до конца ее жизни, – отвечала миссис Ли, взирая словно бы с большой высоты на дьявола-недомерка у своих ног, – и я дам тебе снова стать собственного твоего роста, но придется тебе поклясться цыганской клятвой, и если ты нарушишь зарок, так и будешь не больше булавочной головки до самого Судного дня».

Она держала волшебную корзинку для ладанок над его головой, и, с закипающей на устах пеной желчи и раздражения, Дьявол дал согласие. Опустившись на колени, она прошептала слова цыганской клятвы ему на ухо. Дьявол повторил клятву и свой зарок и в тот же миг вымахал в полный рост. На сей раз в воздухе стоял сильнейший запах серы, когда он испарился.

Миссис Ли раз за разом ударяла в ладоши и, про себя приговаривая волшебные слова, перетрогала все обереги, один за другим, что висели у ней на шее. «Теперь ты спасена, Рози, моя девочка, – продолжала она, – но, я думаю, лучше тебе выйти замуж за твоего кузена, Рубина Ли, и поскорей, как только сумеем это дело уладить, ибо Дьяволу нет доверия в том, где фигурируют молодые незамужние девы».

Рози заулыбалась, поскольку с самых своих малых лет о Рубине помышляла всегда как о муже – и с нетерпением ждала выйти за него замуж. Всё еще про себя улыбаясь, она подобрала волшебную корзинку для ладанок и пошла с ней в кибитку. И между тем подумала: «Та чашка шоколаду оказалась слаще всего, что я в жизни пробовала, и похоже, она и будет слаще всего, что я еще ни попробую». И знаешь – думаю, она оказалась права.

Цыган, который женился на деве-птице

И вот, некогда был один цыган, который влюбился в птицу, и я расскажу вам, как всё это вышло. Это был ирландский цыган, и встретить парня более ладной наружности на всем Изумрудном Острове вы бы и пожелать не могли. Ростом он был шесть футов и еще чуть-чуть, с черной густой шевелюрой и парой черных нахальных глаз. У него была знатная расписная повозка и упитанная лошадка, чтобы разъезжать повсюду, и ее звали Нора.

«Топай, Нора, милка моя», – сказал он однажды, меж тем как она бежала трусцой вдоль по дороге у самой большой воды, какую он в своей жизни видел. «Давай-ка доберемся вон туда под деревья, и я выпрягу тебя из оглоблей, чтобы ты подкрепилась мягкой зеленой травкой, а для меня живо запрыгают колбаски на сковородке, вот и вся недолга, я тебе так скажу».

И вот, пока Нора паслась на травке и костер из хвороста разогревал сковородку, этот цыганский парень, которого звали Майк, засмотрелся на огромное озеро и подумал, вид, право слово, красивый. Он разъезжал по всей прекрасной земле Ирландии из конца в конец всю свою жизнь, с тех пор как унаследовал эту шикарную зеленую повозку от своего дядьки, цыгана Дэна. Он был доволен и счастлив своим жребием, ибо не знавал ни в чем недостатка, покуда его добрый пес Джесс мог притаскивать ему жирного кролика для похлебки, когда бы у него ни явилась такая прихоть – и он продолжал семейное ремесло, промышляя подковыванием коней, а также и коновальством, когда случалась нужда.

Майк созерцал озеро и мысленно видел свой ужин, как вдруг на зеркальную поверхность опустилась большая стая белых гусей. Когда на птиц упал свет, они показались на вид толпою прекрасных дев, одновременно окунувшихся в воду.

Когда он присмотрелся получше, он чуть не выронил сковородку от удивления, но сумел-таки ее удержать – помня о том, что, вырони он свой ужин, окаянный Джесс слопает, глазом не успеешь моргнуть. И вот, со сковородкой в руках, он пошел к озеру. Ибо там купались – сидя по самую шею в воде, всплескивая руками в воздухе, закладывая косы на голове и делая другое тому подобное, – пятьдесят ли, шестьдесят прекрасных юных дев. Они, похоже, его совсем не замечали, возможно, не помышляли, чтобы кто-то там оказался кроме них самих. Он слышал их радостные восклицания и счастливые вскрикивания, когда они плескали водой на себя и друг в друга.

Он наблюдал с четверть часа, и тут все они разом выпрыгнули из воды и улетели в небо.

«Клянусь всеми святыми, – выдохнул Майк, валясь на землю и принимаясь за еду, две колбаски он бросил псу, мигом их хамкнувшему. – Если бы я их сам не видел своими собственными глазами, да при дневном белом свете, я бы ни за что не поверил, расскажи мне да хоть кто угодно».

Он заночевал у озера, утром занялся починкой упряжи, поглядывая на прекрасное озеро и любуясь видом; но гуси в тот день не вернулись. На следующий день, однако, как раз когда он запрягал Нору, он услышал в небе над головой шум крыльев. Задрав голову, он увидел стаю ослепительно белых гусей, опускающихся на поверхность озера. И вот он спрятался за деревом и стал смотреть. Да, вот они, снова превратились в юных дев прямо у него на глазах, и скоро до него долетел их веселый смех, доносимый с озера ветерком.

Одна из девушек была милее всех остальных – прекрасное, с бледно-матовой кожей создание, с высокой белой шеей и овальным лицом и сбегающими на лоб змейками влажных черных волос. Он смотрел, как она вышла из воды и принялась охорашиваться, выгибая шейку. Потом, с певучим смехом, она обернулась пернатой птицей и улетела прочь, увлекая за собой всех остальных.

«О, эта лелейная госпожа! Эта княжна, королевна! О, если бы я был гусь и мог летать вместе с ними», – думал Майк.

Он не сойдет с этого места, пока снова ее не увидит, сказал он себе. И вот он прождал еще один день.

Птицы прилетели в тот же час, что и прежде, искупались и стали охорашиваться, но на сей раз Майк выскочил