В стране «Тысячи и одной ночи» - Тахир Шах
– В следующий раз Джоха набил сумы шерстью. Когда они переправлялись через реку, шерсть намокла, и под ее тяжестью ослик едва не утонул. Джоха злорадствовал: «Вот тебе урок! Не думай, что после каждой переправы будет легче».
– Я разъясню тебе смысл, Тахир-джан, только слушай внимательно. «Соль» по-арабски «мильх»; так же звучит и слово «мудрость». Под осликом понимается человек, то есть, ученик. Река – процесс обучения, а Джоха – наставник. Избавляясь от мудрости, человек испытывает большое облегчение. Но оборотная сторона в том, что он теряет возможность достичь процветания. Шерсть символизирует суфийское учение. Во время повторного перехода через реку Джоха снова выступает в качестве наставника, направляющего ученика. На этот раз ноша – духовные ценности – больше, во время перехода через реку ее вес только увеличивается.
Я прожил в Касабланке уже не один год, но до сих пор не слышал ни одной истории о Джохе. И решил, что персонаж потерял былую популярность – наверняка его вытеснили сериалы.
Вернувшись в Дар-Калифа, я спросил Марвана: слышал ли он об этом фольклорном персонаже?
Марван расхохотался.
– Конечно, месье Тахир. Только вы произнесли его имя вслух, мне уже стало смешно.
– И ты знаешь истории о нем?
Вместо ответа Марван начал рассказывать:
– Джоха имел репутацию контрабандиста, он переходил границу чуть ли не каждый день. Пограничный дозор всякий раз обыскивал его ослика, но в тюках с сеном ничего не находил. Иногда они отбирали сено и поджигали. Однако, несмотря ни на что Джоха с каждым разом все богател и богател. Однажды он заработал столько, что бросил заниматься контрабандой. Прошли годы; как-то раз начальник дозора случайно повстречал Джоху. Он спросил у Джохи: «Мы много лет пытались поймать тебя, но так и не смогли. Послушай, братец, что же ты все-таки перевозил через границу?» Джоха с улыбкой ответил: «Ослов. Я перевозил ослов».
На следующей неделе я отправился в кофейню «Мабрук» и у входа увидел Абдула Латифа. Он стоял на страже, с битой в руках. Я спросил, в чем дело.
– Вы, мои постоянные посетители, дороги мне, как семья, -сказал он, при этом хмурясь. – Как дети родные. И я люблю каждого.
– Мы приходим к вам, потому что очень вас ценим, – сказал я. – Но все же что вас беспокоит?
– Здесь была женщина – ох, и посмотрела она на меня!.. – ответил он.
– Нищенка?
Абдул Латиф со свистом взмахнул битой.
– Какая там нищенка. Сехура, колдунья!
– Что же ей было нужно?
Абдул Латиф сердито глянул на противоположную сторону улицы.
– Хотела навести порчу, – сказал он.
– Это еще зачем?
– Ее наняли вон в той кофейне, – сказал Абдул Латиф, показывая через дорогу. – Хотят разорить нас.
За столиком доктор Мехди разговаривал с Хафадом, любителем часовых механизмов. Они обсуждали новинку – наручные часы, завод которых зависел от тепла человеческого тела.
– Они никогда не станут популярными, – с суровым видом возразил Хафад.
– Почему?
– Представь себе… Предположим, ты умрешь.
– И что?
– А то – часы и остановятся.
Я подсел к ним и спросил: они когда-нибудь слышали о Джохе? Доктор хлопнул в ладоши.
– Ха-ха! Легок на помине, – сказал он, похлопав Хафада по спине.
– Так вы слышали о нем?
– А то как же, – сказал Хафад.
– Все знают о Джохе! – заявил доктор.
– Он родом из Мекнеса, – пояснил Хафад.
– Но турки утверждают, что он турок, а узбеки – узбек. И в Афганистане его считают своим, – сказал я.
Доктор Мехди встал и хлопнул в ладоши с такой силой, что все в кофейне, даже муж Зохры, подняли головы. Я с удивлением заметил, как на лице доктора не осталось и тени привычной невозмутимости.
– Знай – все они лгут! – провозгласил он.
Заказав еще чашку черного кофе, я сменил тему разговора:
– Когда мне собираться в Сахару?
Доктор снова стал самим собой.
– В четверг, – невозмутимо сказал он.
С каждым днем писем от читателей приходило все больше и больше. Я гордился сверх всякой меры – еще бы, столько внимания, похвалы! До сих пор о нашем существовании никто не подозревал, а теперь адрес дома печатали в глянцевых журналах на самых разных языках. Несколько особо упорных искателей приключений, вроде Бёрта, все же прорвались ко мне, преодолев лабиринт бидонвиля. Но были и другие – их интересовали не мои книги, а мой отец.
Своей работой по распространению поучительных историй и суфизма отец пробудил интерес у читателей со всех уголков мира. Это были люди разных социальных слоев, разного жизненного опыта, разных профессий. Еще ребенком я перевидал их немало – они шли и шли к отцу.
Большинство оказывались личностями вполне заурядными. Совсем немногие вызывали некоторый интерес. И по пальцам можно было пересчитать настоящих чудаков.
Десять лет назад отец умер от сердечного приступа, и все письма, адресованные на имя отца, издательство стало переправлять мне. За эти годы я ответил сотням его читателей, сообщая в письмах, что Идриса Шаха, моего отца, больше нет в живых. Весть безрадостная, но все же поклонникам отца приятно было получить хоть какой-то ответ.
Однако один читатель, испанец из Андалузии, отказывался верить в смерть моего отца. Каждый месяц он присылал авиапочтой письмо на имя Идриса Шаха, в котором просил того, а порой даже требовал раскрыть свое местонахождение. Первое время я отвечал на письма, думая, что испанец не знает, что произошло. Но со временем поток писем от него только увеличился.
Отец учил – ответом глупцу будет тишина. Я и перестал отвечать.
Как-то утром, в понедельник, я собирался в путешествие по просьбе доктора Мехди. Вдруг вошел Осман и сообщил: ко мне пришли. Я спросил, кто это, но сторож только бестолково размахивал руками, показывая:
– Он высокий… То есть, нет, низкий…
– Пригласи его.
Я дожидался гостя в столовой, которую на время сделал своим рабочим кабинетом.
Прошла минута. Пройдя через весь дом, Осман остановился у входа в столовую и шагнул в сторону, давая гостю пройти.
Я работал за компьютером. Закончив, я поднял голову и увидел над своим столом долговязого и в то же время сутулого мужчину: изможденное лицо, серовато-голубые глаза, волосы с заметной проседью.
Гость возник так неожиданно, что я не сразу понял, кто передо мной.
Я представился.
Гость протянул руку, мозолистую и влажную на ощупь.
– Хосе Гонсалес, – назвался
