В стране «Тысячи и одной ночи» - Тахир Шах

Я спросил, готовы ли туфли.

Старик стянул с головы шерстяную шапку. Схватив мою руку, он крепко пожал ее.

– Я столько лет ждал случая поработать с такой превосходной обувью, как ваша, – признался он.

Повернувшись к стеллажу со множеством ячеек, он с превеликой осторожностью извлек пакет из мятой оберточной бумаги. Положив пакет на стойку, одну за другой вынул мои туфли. Они блестели как новенькие.

– В наши дни и конкурировать-то не с кем, – сказал он. – А раз так, к чему работать на совесть? Вот и обленились вконец.

Сапожник завернул туфли и пальцем со сломанным ногтем почесал под носом.

– Ленивые люди что раковая опухоль, – сказал он. – Мигом множатся. Не успеешь и глазом моргнуть, как вся страна охвачена этой заразой. Но когда заказчик вроде вас приносит такие вот туфли в обычную мастерскую вроде моей, появляется надежда на исцеление.

Сапожник надел шерстяную шапку и снова пожал мне руку.

– Вы оказали мне неоценимую услугу, – сказал он. – Благодаря вам я вновь испытал гордость от того, что я – марокканец.

На следующий день мне пришла записка от Сукайны – ее принесла Зохра. Записка была написана красными чернилами – Сукайна приглашала меня к себе на закате. Днем я сходил с Абдельмаликом в хаммам – массажист, орудуя рукавицей, в буквальном смысле слова сдирал с меня кожу. Процедура очищения настолько болезненная, что я во всеуслышание заявил – ноги моей здесь больше не будет.

Массажист лишь усмехнулся, обнажив сломанные зубы. Он не хуже меня знал: как бы ни было больно во время процедуры, от хаммама невозможно отказаться.

Когда мы отдыхали в предбаннике, я рассказал Абдельмалику о Мураде.

Он сказал, что слышал, как в Исландии вечером каждого четверга прекращают все телетрансляции – так правительство поощряет чтение. А еще у норвежцев появляется время, чтобы рассказывать в кругу семьи свои национальные исландские саги.

– Надо и нам в Марокко сделать также, – сказал Абдель-малик.

Я застал Сукайну у мастерской с мертвой курицей в руках. Убрав курицу в пакет, она сполоснула руки. Я не стал расспрашивать ее о только что совершенном жертвоприношении. Как знать, может, кому-то подобное средство и поможет.

Мы переступили через двуспальный матрац, в котором меняли набивку. Оказавшись за занавеской, Сукайна зажгла свечу и наклонила ее – три капли воска упали на пол.

– Я думала над вашим сном, – сказала она.

– Над тем, где казнь?

– Да.

– Он что-то означает?

– В нем начало события, развитие, но нет конца, – сказала Сукайна.

– Казнь и есть конец.

– Нет-нет, – возразила Сукайна, – конец еще не наступил.

– И что это значит?

– А то, что вы должны еще раз увидеть сон. Он все равно, что история, притча.

– Как это?

– Он рассказывает о том, что вы сами испытали.

– Но я никогда не летал на волшебном ковре!

Сукайна снова наклонила свечу – на цементный пол упали несколько капель.

– Сны что сказки, – сказала она, – а сказки что сны. Они – отражение друг друга, они врачуют беспокойный ум спящего.

Сукайна замолчала: за занавеской послышались звуки. Похоже, владелец двуспального матраца никак не мог договориться о цене. Когда шум стих, я спросил: почему Дар-Калифа кровоточит?

Сукайна глянула вдаль, поверх моей головы; ее огромные глаза походили на зеленый океан.

– Так вы еще не поняли?

– Нет.

– Ваш дом не такой, как остальные, – сказала Сукайна, – это не просто стены и крыша. Временами в доме чувствуется присутствие духа, бараки.

– Что-то я совсем запутался.

– Когда-то давным-давно Дар-Калифа отстоял далеко от Касабланки, – сказала Сукайна. – И пока дом еще не окружали трущобы, из сада открывался вид на океан. Дом приносил успокоение.

– В нем и сейчас спокойно, – сказал я, встав на защиту своего жилища.

– Раньше было гораздо спокойнее, – улыбнулась Сукайна.

– И все-таки не понимаю, к чему вы клоните.

Сукайна поправила головной платок.

– Дар-Калифа не просто дом, – сказала она.

Я смотрел на нее, изо всех сил пытаясь проникнуться ходом ее мыслей.

– Ну, а что же тогда? – спросил я наконец, теряя терпение.

– Это приют, – сказала она. – Приют святого.

Марван очень скоро стал неотъемлемой частью жизни в Дар-Калифа. На работу он приходил всегда вовремя, умел развеселить шуткой, а еще подружился с Мурадом. Да так, что уговорил слепого сказителя переселиться в свой дом в дальнем конце трущоб. Что было очень кстати – рядом с лачугой Марвана имелся огороженный пастбищный участок, куда и стала приходить публика, слушавшая Мурада.

Я беспокоился, как бы Осман и Медведь не ополчились на новенького. Сами-то они были родственниками, породнившись через жен, а в Марокко кровные узы крепче закаленной стали. Марван же мало того, что чужак, так еще и бербер. Однако к моему удивлению и немалому облегчению, сторожа приняли Марвана как брата.

Узнав Марвана поближе, я оценил его ум. На первый взгляд Марван казался ничем не примечательным плотником, исполнявшим обязанности сторожа, но на деле отличался острым умом. Марван рассказал, что нигде не учился, даже читать не умеет.

– Моим учителем была бабушка, – сказал он. – Все, что я знаю – от нее.

– Вот как!

– Мы жили в Азру, ходили с бабушкой гулять в кедровую рощу. Сестры учились в школе, а меня бабушка не отдала.

– Почему?

– Сказала: там меня научат читать.

– А что в этом плохого? – удивился я.

– Сразу видно – вы ходили в школу. Для нее чтение было проклятием – оно мешает думать. – Опиравшийся на грабли Марван вдруг замолчал. – Знаете, что я вам скажу?

– Что?

– Все те знания, которые у меня есть, я воспринял на слух. В жизни не прочитал ни словечка.

– И что же?

– А то, что благодаря этому я вижу мир совсем иначе.

В восточной культуре, к каковой вне всяких сомнений относится и Марокко, очень ценится умение забывать себя ради других. На Западе о таком качестве редко вспоминают и еще реже понимают. Делая добро, следует оставаться в тени, идя по жизни, следует ступать осторожно и в первую очередь помнить об окружающих – пусть даже это совершенно незнакомые люди, и лишь во вторую – о себе. В арабском мире самость является преградой, мешает развитию. В Марокко я встречал таких, кто в повседневной жизни руководствуется этим принципом – забывать себя ради других. На мой взгляд, это самое ценное качество, к нему я, может, и тщетно, но стремлюсь. Мне подумалось: вдруг притча, которую я ищу, каким-то образом связана с этим качеством.

Как часто бывает, учителями выступали те, кто окружал меня.

Однажды утром я спросил