Православные подвижницы XX столетия - Светлана Владимировна Девятова
Старухи:
— Тетка Мавра, да огурцы-то еще есть!
— Сашенька раз велела, я Сашенькино исполняю.
Ладно, попили чаю, вылезают из-за стола:
— Спасибо, Сашенька! Спасибо, тетка Мавра!
Сашенька подходит, берет огурцы и Василисе пихает в карман.
— Сашенька, милая, да не надо!
— Нет-нет, бери все, а то ты взяла, да мало!
— Ой, Сашенька, прости! Я говорю: возьму, дочери покажу, какой засол-то хороший, да у тетки Мавры спрошу, как она солила.
Она всех принимала. Только если кто идет с шельмовством — она не будет принимать. Как я с сестрой ходила своей. Она по матери-то у нас не родная, у отца первая жена умерла. А сестра старшая выросла, вышла замуж. Мужа взяли в армию, тогда Николаевская война, что ли, была, и три месяца о нем не слышно. Как его поминать — по живности ли, убит ли он? Она приходит ко мне:
— Мань, пойдем в Сафониху к Сашеньке, узнаем, Платон жив или нет.
Ну, пошли мы к ней. А она идет сзади и ворчит песню. Я и говорю:
— Фекла, мы с тобой куда идем-то? К Сашеньке! А ты песню ворчишь-поешь.
— Ну да! Как будто она узнала! Слышит она — четыре километра…
… Приходим. Подошли к дому, я постучалась в окошечко. Выходят Сашенька и тетка Мавра. Сашенька:
— А какая к нам хорошая гостья пришла!
Берет меня за руку, а на сестру и говорит:
— А тебе здесь делать нечего…
… Она песню пела! Села на завалинку, на улице, ждет, когда я выйду. А я в доме. Поставили самовар, сели чай пить, Сашенька сидит, я — напротив. Тетка Мавра: то чего подать, то принести — сидит с краешку.
— Ох-ха-ха, да! — а тетка Мавра слушает. — Ворота-то широкие, а двери-то узкие. Да ничего, Бог милостив! Господь даст, через три дня домой придем.
А я ничего не говорила тетке Мавре, зачем мы пришли. Тетка Мавра мне говорит:
— Манюшка, чего ж ты пришла-то?
— Да вот, Платон, — говорю, — сестрин муж, три месяца слуху никакого не дает.
— Ну, ладно, вот что ей скажи, — тетка Мавра все расшифровывает, рассказывает. — Ворота-то широкие, а двери-то узкие — он в плену. А через три дня домой придет. Так и скажи сестре. Пусть через три дня ждет.
Сашенька чаем напоила, благословила:
— Ты ступай, ступай с Богом.
Вышла я. Опять пошли, дорогой-то она спрашивает:
— Что Сашенька сказала-то? Ничего по слуху нет?
— Нет, она вот что сказала: Бог милостив, через три дня домой придет.
— V, какая болтовня… Три месяца слуху никакого не дает. А уж через три дня он домой собрался…
Опять ничему не поверила. Ну, ладно. Проходит день, второй. Третий день — бежит Феколка.
— Мам! — на мою мать (она все матерью звала ее).
— Что?
— Вот я Маньке не поверила, а Платон-то вчера вечером пришел!
… Как Сашеньке умереть, она пошла из Сафонихи в Божий храм и с собой лопату захватила, железную. А тетка Мавра спрашивает: «Зачем же?» Она говорит: «Так нужно». Пришла, помолилась в Божием храме, а на паперти оставила лопату. Вышла из Божиего храма — берет лопату. А тетка Мавра за ней пошла. Где… сейчас ее могила-то в углу, подходит и говорит: «Ну, пожалуй, здесь и хорошо…» Лопату она оставила здесь…
Потом, когда следующий подходит праздник, перед октябрьскими-то уж, собирается Мавра в Божий храм. Думает: «Что Сашенька-то сегодня не встает?» Подходит, а она уже умерла. Тетка Мавра не видела, как. Сашенька не говорила, болит ли у нее что, как заболела — никому не сказала. Тетка Мавра сходила за соседями — собрали ее. Пришли мужчины и говорят тетке Мавре: «Где теперь Сашеньку будем хоронить?»
— Она место себе приготовила.
— Как же?
— Вот она где лопату поставила. Там и копайте могилу.
Подошли к ограде. Стали копать могилу. В Онуфриево батюшке сказали, он панихиду служил. На вынос приехал в Сафониху. Опубликовали, когда хоронить, когда что…
Ей было 32 года, она умерла до октябрьских. Я с седьмого года, мне в революцию было десять лет, а ее уже схоронили, Сашеньку.
Она как умерла, четыре километра до Онуфриева несли ее девушки и шел народ. Я-то болела тифом в то время, я, и мать, и сестра, мы трое болели с голоду. Только наш отец за нами ухаживал. Подошли под окно, видим, как Сашеньку понесли. Я-то уж не выходила, а наши певчие встречали ее на краю деревни. Несли ее девушки. Гроб открытый, головка была открыта. И свечи горели. А тихо очень было. Несли три подсвечника, впереди и по бокам, ни одна свечка не погасла. Народу-то очень много было. Новопетровские, из Можая… Слава большая. Зашли с Сашенькой в Онуфриево, а люди еще были в Сафонихе. Четыре километра все шли, все тянулись… Кругом храма стояли, зайти каждому в ограду хотелось бы, чтобы Сашеньке поклониться. Ограда была очень широкая, большая, а даже в ограде было людно.
Как только принесли Сашеньку в село к краю, ее с колокольным звоном встречали. Служба была. А священников было очень много, из Москвы сколько священства было… Отпевали ее долго…
Тетка Мавра после Сашеньки, не знаю, год жила ли. Рано она умерла, ее схоронили в Онуфриево. Все в Онуфриево наше — и Сафониха, и Загорье, и все. Кладбище у нас на всех. Сашеньку хоронили в ограде около храма, а Мавру — на общем кладбище. Как, бывало, в церковь идешь, сперва к Сашеньке зайдешь. Из Божиего храма выходишь — придешь, помолишься, опять проведаешь ее: «Сашенька, милая, до следующего воскресенья». Ей пожертвования приносили. Как ее рождение или Пасха подойдет, издалека приезжают, цветов положат. Все придут. Углынь, Можай, Волоколамск — откуда только не приезжали! Три креста поставили — один крест из Онуфриева, другой крест — из Волоколамска, а третий — можайский крест. На Пасхальную, на третий день пойдешь на кладбище — глядь, наложат и яичек, цветов наложат и на крест цветов наставят.
У меня уж новорожденная дочь Катька была. А я сама-то онуфриевская. Ну, я к матери поехала, в церковь-то, иду в Божий храм. Служба была преподобного Онуфрия. Привезли одну женщину, из Сафонихи, ее очень ломало. Когда в церковь ее привезли — она пальцами щелкает, и поет, и пляшет. Потом, обедня отошла, повели ее на могилку-то, ее сестра положила к ногам. Она легла и кричит:
— Боюсь, боюсь Сашенькиной земли! Боюсь, боюсь Сашенькиной земли!
А сестра
