Жиль - Пьер Дрие ла Рошель

Она смотрела на него, явно ожидая, что он дрогнет под этим внезапным ударом. Но он сомневался в ней только когда ревновал, да еще когда мучился философскими сомнениями, для которых Дора была лишь предлогом. Ну, и когда распространял на нее свое недоверие ко всему, что ему представлялось буржуазным или светским. А в общем-то, с тех пор как он стал ее любовником, она пользовалась его полным доверием. И он спокойно ответил:

— Это будет для тебя нелегко, но ты своего добьешься.

— Нет. Я никогда не смогу справиться с Перси. Ты его не знаешь — это железный человек. Он не даст мне развода.

Жиль наивно полагал, что в Америке легко развестись. Однако там, как и везде, нужно получить согласие другой стороны. Она ему объяснила это раньше, она давно изучила эту проблему, потому что стала думать о разводе сразу же после свадьбы. Почему он его не даст?

— Из гордости.

— И какое же это имеет значение? — спросил он неожиданно с сарказмом.

— Не понимаю твоего вопроса.

— Если ты больше не хочешь с ним жить, если ты будешь жить от него отдельно, его гордость будет настолько уязвлена, что он должен будет уступить.

—  Он отнимет у меня детей.

— Ты защитишь их, ты обвинишь его в mental cruelty[7], как у вас говорится. -- Он обвинит меня в адюльтере.

Жилю нечего было ей возразить, и это обрадовало ее. Он удивился, что не взвыл при виде воздвигаемых перед любовью барьеров, не закричал: "Оставь ему детей!" Он принимал как должное, что детей она предпочитает ему. Почему? Потому что у него тоже было чувство долга, которое свойственно женщинам. Нет, он был глубоко убежден, что в один прекрасный день любовь, которую она питает к нему, вспыхнет жарким огнем и без труда сметет все преграды. Ему и в голову не приходило припереть ее к стенке и сказать: "Ну так что же? Мы отрекаемся?"

Теперь, после всей этой нервной встряски, она смягчилась и была готова с ним все обсудить.

Они углубились в долгие рассуждения и прикидки, как им действовать в отношении Перси. Честно говоря, Жиля это не очень интересовало. Для него все сводилось к силе любви.

— Все зависит от тебя, а не от него. Если ты в самом деле хочешь его покинуть, он это почувствует и уступит. Ни закон, ни суд ничего тут поделать не смогут.

— Но это ужасно, я чувствую, что у меня никогда не хватит силы воли на это. Для этого мне надо будет одолеть не только его, но и мою собственную мать и ее друзей.

Он окинул ее холодным взглядом.

— Хочешь ты жить? Да или нет? Ты же сама в Биаррице кричала, что была заживо погребена. Разве ты не стала в последние три месяца оживать?

Она поднесла руку ко лбу, где угнездилась мигрень. Он не поверил, что в ней говорит ее всегдашняя робость, он подумал, что это реакция на первые и самые болезненные соприкосновения с реальной борьбой.

Она опустила вдруг руку и сказала:

— Нет, я не могу жить, я не создана для жизни. Я уже давно мертва, с того самого дня, когда узнала, что до свадьбы не любила его. Я поверила было, что ты меня воскресил, но нет, нет. И потом, у меня мои дети.

Он сурово сказал:

— О ком мы будем говорить? О твоем муже или о твоих детях?

— Это одно и то же. Если я затею борьбу, я причиню зло моим дочерям. Рикошетом удар все равно придется по ним. И все будет напрасно: он не уступит.

Какое-то время Жиль молча шел рядом. Потом коротко бросил:

— А я?

— Да, я знаю. Вот почему я проснулась утром в таком испуге. Я тебя обманула, обманула твою веру в меня.

— Нет, это невозможно, — спокойно отчеканил Жиль, — ты не можешь отнять у меня жизнь, которую ты сама мне дала... Я живу теперь только тобой, ты это знаешь.

Она заплакала. Жиль ужаснулся этим слезам. Когда-то такие же слезы обильно струились и по щекам Мириам, только причины были другие. Он даже растерялся. Неужели он может ворваться в жизнь женщины только как бедствие, как катастрофа? И одиночество всегда и везде подстерегает его? Но он взял себя в руки и опять стал приводить доводы:

— Ты ведь живешь только мной, я в это верю. И разве твоим дочерям хотелось бы, чтобы ты опять была словно мертвой?

Он намекал на один из тех разговоров с детьми, которые поражают своей жестокой правдивостью. Как-то за завтраком одна из малышек вдруг сказала спокойнейшим тоном при сидящем тут же отце:

— Мама, если папа умрет...

— Что-о?

— Если папа умрет, ведь правда, что ты возьмешь мсье Гамбье другим нашим папой? Мы его очень любим.

Но особенно красноречиво этот анекдот свидетельствовал о скрытном характере Перси: тот даже не шевельнулся.

В порыве вновь вернувшейся пылкости Дора взяла руку Жиля. Жиль ощутил, как сильно может подействовать на Дору все, что придает ему в глазах общества авторитет. Он давно уже подметил, что слабость Доры в предстоявшей борьбе предопределена прежде всего ее убежденностью, что Жиль полностью лишен социального престижа. Но в этом он был непреклонен: он никогда не согласится похитить Дору у нее самой, похитить посредством той нехитрой кражи со взломом, к которой с этакой ленцой прибегает множество мужчин; им нет дела до настоящей любви, они покупают лишь ее видимость, расплачиваясь за нее другой такой же видимостью. "Верь моим деньгам или моему таланту, и я буду верить твоей любви". Он хотел стать для нее наградой за то, что своими собственными силами сумеет справиться с собой. В нем еще не угасла непреклонность молодости.

— Мне нужно идти, — сказал он.

И нежно взглянул на нее, взглянул с такой явной и любовной лаской, что она вскричала:

— Я люблю тебя!

Они расстались так, будто ничего не произошло.

VIII

В заднем помещении магазина картин, этом тайнике и убежище группы "Бунт", Каэль и Галан обсуждали подготовку к собранию, которое им предстояло провести на следующей неделе. На столе был разложен эскиз плаката, только что принесенный Галаном:

Что всего нелепее на свете?

Президент.

Несмотря на включенный калорифер, от большого окна тянуло холодом. Это бывшее фотоателье было завалено негритянскими деревянными скульптурами, полотнами кубистов, книгами по проблемам эротизма и мистики.

— Я не хочу, чтобы наше собрание запретили. Я не хочу напрашиваться на этот