Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
Но все эти чары, соединявшие Жиля и Дору, могли внезапно рассеяться, когда они оба покидали мир благодатного влияния природы, птиц и зверей, влияния самого разностороннего, самого неуловимого и тонкого, и возвращались в мир социальный, который в последнее время, надо сказать, заметно сузил для них свои пределы. Особенно изменялся при этих переходах Жиль, ибо он возвращался из более дальних краев. Эти происходившие с ним перемены давали Доре новый повод для удивления и растерянности. Прежде всего эти перемены были вызваны существованием других людей, на которое он натыкался, точно слепой. Дора не могла понять, ибо Жиль не был способен ей это объяснить, панический характер охватывавшего его чувства, которое, быть может, следовало называть не ревностью и не завистью, а каким-то совсем другим словом. Он, так сильно и широко проявлявший временами свое ощущение глубочайшего согласия, существовавшего между ними, в другие моменты как будто совершенно утрачивал это ощущение: казалось, он сомневался в том, что сумел что-то ей дать, и в том, что радость в их отношениях зависит лишь от него одного.
— В конце концов, когда ты занималась любовью в Америке!... — неожиданно воскликнул он, делая вид, что это само собой разумеется, и допуская даже, что она поступала с другими мужчинами точно так же, как с ним.
— Но я не занималась любовью в Америке, ты отлично это знаешь. Он покосился на нее тусклым глазом; можно было подумать, что на этом глазу у него бельмо.
Он расспрашивал Дору о прошлом с каким-то методичным исступлением. Женщинам приходится делать над собой большое усилие, чтобы войти в этот мир мужских изысканий по поводу прошлого, изысканий, где главное место принадлежит упражнениям в достижении неукоснительной точности, каковою сознание женщин вообще никогда не озабочено. Когда она полагала, что, призвав на помощь все свое терпение, смогла наконец удовлетворить его любопытство, неожиданно оказывалось, что он так же недоверчив, как и до начала расспросов.
— Ты мне не веришь?
Она получала чувственное удовольствие от латинского обращения на "ты", но порой такая манера ее все же смущала: не означает ли это "ты" ее дальнейшего закабаления?
— Я тебе никогда не поверю, никогда не поверю ни одной женщине. Мне слишком часто приходилось видеть, что женщины обманывают нас, и я слишком часто видел, как они это делают.
— Тогда почему ты говоришь, что наша с тобою любовь — единственная в своем роде?
— Я хочу сделать тебя способной создать вместе со мной эту единственную в своем роде любовь и уничтожить всяческую ложь как в прошлом, так и в настоящем. Малейшая ложь сулит разрушение самому высокому строению. Американки лгут, пожалуй, больше француженок, поскольку они утверждают, что лгут меньше.
— Значит ты считаешь, что я тебе еще лгу?
— Я в этом уверен, но надеюсь, что заставлю тебя в конце концов возненавидеть ложь.
В этом тоже ощущался привкус идеальной страстности католика, столкнувшегося со сдержанностью протестантки. Однажды на нее снизошло вдохновение.
— Но ведь ты же меня не обманываешь? — вскричала она.
Жиль и глазом не моргнул; однажды он попытался ее обмануть, но у него ничего не получилось.
— Нет, я тебя не обманываю. И что же из этого следует?
— Почему и мне не быть такой же, как ты?
— По десятку причин.
Здесь вновь давал себя знать чисто латинский ход рассуждений: мужчина исчерпал все возможности, какие давало ему распутство, и, прекрасно понимая, что женщина не в состоянии была себе такое позволить, он тем не менее допускает, что она могла все же попробовать с ним в этом сравняться.
— По десятку причин.
— Каких же?
— Это слишком долго рассказывать.
— Ты ведь очень любишь поговорить. Немного позже он возобновил спор.
— Больше всего я боюсь, что ты меня обманываешь теперь. Ты вся намагничена нашей любовью, и мужчины будут на тебя кидаться. Можешь ли ты не воспользоваться властью над ними, которую я тебе даю?
— Значит, ты полагаешь, что из-за тебя во мне появилось что-то новое и что до тебя я не была такой намагниченной?
— Нет, просто всякий раз, когда женщина заводит нового любовника, ее власть над другими мужчинами возрождается заново.
Однако она улыбалась с чрезвычайно кокетливым видом, что только вызывало в нем новые подозрения.
— А ведь и правда, в последнее время мужчины... Но я думаю только о тебе.
— Весьма возможно, но с наибольшей напряженностью ты будешь думать обо мне в те минуты, когда будешь обманывать меня.
Десятки раз он спал с женщинами, которые обманывали с ним горячо любимого любовника, и видел, что об этом своем обмане они думают сильнее всего в тот самый момент, когда им, казалось бы, поневоле следовало думать об этом поменьше. Видел, как женщины всеми силами искренне стараются от него отбиться, когда он их обнимает, и тем более решительно уступают ему.
Он внезапно с ужасом подумал о том, что ей нет еще и тридцати, а. ведь Алисе было около сорока. Алиса и впрямь могла быть целиком поглощена единственной любовью: в своем тогдашнем возрасте она была пресыщена опытом, так же как он сейчас в свои тридцать. Эта мысль была одним из первых свидетельств того, что этот молодой еще парень начинает стареть.
Дора возвращалась домой с каждым днем во все большей растерянности. На расстилавшийся вокруг нее Париж она смотрела восхищенным и вместе с тем недоверчивым взглядом. Что за странный народ, с виду такой безобразный — и обладающий внутренний красотой, нелюбезной и резкой. Люди были уродливы, а город красив. Красив той удивительной красотой, что простиралась далеко за пределы внешнего и очевидного, такого, например, как площадь Согласия, красотой горько-сладкой, которую очень медленно постигаешь. Дора считала, что и Жиль тоже уродлив; он не походил на других французов, поскольку был высоким и светлым, и был на них очень похож, потому что не умел прилично
себя вести и допускал непристойные мысли. И однако благодаря ему пробудилось
