Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
Их объятье было слепым и робким, но уверенным и надежным, спаянным той глубокой внутренней близостью, которую оно породило. Говорили они о чем-то? Или молчали? Когда они вышли из отеля, он с нею вместе шагнул в бескрайнюю испанскую ночь, накрывшую Биарриц, в торжественную и медлительную, напоенную далекой музыкой ночь, которая в могучем движении вечной страсти без усилий несла в себе мишуру забав и привычек слетевшейся к морю стаи туристов.
Характер Доры, каким он себя обнаружил в замужестве, должен был вновь проявиться и при встрече с Жилем. Поначалу она полагала, что им движет лишь физическое влечение, которое окажется таким же коротким, сколь и внезапным, однако потом она ощутила в нем силу, способную подвергнуть ее планомерной осаде, а может быть, и систематически преследовать. Она сдалась этой силе, но, по обыкновению своему, не стала смотреть в лицо опасности и задаваться вопросом, как далеко все это может зайти.
Ей нужно было возвращаться в Париж, где оставался ее муж, и накануне отъезда они с Жилем долго гуляли по Биаррицу. Последние дни отпуска Жиль намеревался провести в Турени, у своих друзей, где ему предстояло снова увидеться с Антуанеттой де Клеранс.
Она и была той женщиной, о которой он сказал Доре, правда не назвав ее имени. И он, конечно, солгал ей, когда сказал, что он эту женщину любит. Его победа над Антуанеттой была самой жалкой из всех его побед. Неукоснительно придерживаясь правила не обманывать женщин (если это не были проститутки), Жиль ехал в Турень для того, чтобы прямо сказать Антуанетте, что покидает ее. Однако он заставил себя скрыть от Доры, что у нее нет соперницы. Ему бы хотелось, чтобы она у нее была, ибо, несмотря на глубокое волнение, которое он испытал в том скверном отеле, он не видел возможности продолжать эти объятья, которым суждено было стать та]сим же единственным и неповторимым чудом, как и воспоминание о бельфорской поре.
Оттого, что оно уезжал к какой-то неведомой женщине, и оттого, что он по-прежнему сохранял крайнюю сдержанность в своих речах, хотя и обнаружил однажды волнение, Дора вдруг потеряла контроль над собой.
На пустынном маленьком пляже, где они сидели, она поведала ему свою невеселую историю, призналась в страхе, который она испытывала перед Перси, говорила о том, что у нее нет никаких причин терзать себя угрызениями совести. И в заключение прошептала: "Ах, если бы я могла начать жизнь сызнова!"
Жиль плохо слушал ее. Уже первые слова ее были для него потрясением. Колоссальное недоверие, которое он тщетно стремился в себе удержать, яростно противилось тому, что сейчас происходило. Но тут же ему показалось, что он предчувствовал то смятение, которое под воздействием одного только слова охватило сейчас все его существо, — предчувствовал и даже тайно его желал. В эти последние годы своего нравственного падения, своего безнадежного бегства, когда он домогался даже не столько наслаждения, сколько любовного лицедейства, легко достижимого, пьяненького и богохульного, требуя от женщин лишь первых аккордов великой и тотчас заглушаемой им мелодии, уверяя себя самого, что любые попытки добиться чего-то большего сулят ему неудачу и жестокое разочарование, — он все же не окончательно забыл того человека, каким он был когда-то в Бельфоре.
И вот он снова возник, этот человек, ослепленный мгновенно открывшейся перед ним безбрежной перспективой, потерявший голову от веры, обезоруженный, утративший способность к изворотливой осторожности, уязвимый и хрупкий, которого можно взять в руки, как драгоценный подарок, и, выпустив из рук, разбить, как надежду.
Однако внешне он себя еще сдерживал, чем вводил Дору в заблуждение. Казалось, что он отдает дань общепринятым условностям, выражая вежливое сочувствие молодой женщине, у которой так неудачно складывается жизнь. Он прекрасно видел, как отчетливо проступает на этом фоне ее характер, выявляется ее душевная слабость, но даже самые меткие наблюдения, который продолжает собирать склонный к рассудительной трезвости ум, с той минуты, как он попадает в силки любви, становятся мертвым грузом, и теперь уже трудно сказать, когда они будут востребованы. Он пока еще верил торжественной клятве любви, верил великому обещанию перемен и готов был считать, что из этого слабого существа на свет появится совершенно другое, новое существо.
"Если бы я могла начать свою жизнь сызнова", — сказала она.
Он этого ждал; ждал давно, сразу после встречи в кабине лифта. Он даже не удивился, удивление было гораздо раньше; но он без конца смаковал эти пришедшие из его заветных мечтаний слова.
Все, что он так прочно забыл, когда притворялся, что от женщины ему нужно не больше того, что может дать ему шлюха, которая вдруг просыпается среди ночи и готова облегчить свое сердце после того, как облегчила желудок, или, что еще хуже, не больше того, что дает ему светская дама между визитом к портному и улыбчивым возвращением к мужу, — все ослепительно вспыхнуло вновь. Она не говорила о разводе, но, конечно, мечтала о нем всей своей оскорбленной душой, всей своей внезапно возвратившейся молодостью, всей своей женственностью, которая наконец оказалась подвластной величайшему содроганию, величайшему смятению, вакханалии всех мятежных порывов сердца, спешащих взять верх над удовлетворенной чувственностью. Она разведется, она выйдет за него замуж, она будет принадлежать ему. Ему, кто никогда и ничего не имел, ему, человеку, знавшему только лишения и бесконечное воздержание, ему, у кого нет ни семьи, ни жены, ему...
Это неистовое чувство голода, который ты можешь наконец насытить, напомнило ему сходное ощущение, испытанное во время войны утром, когда он приехал в отпуск в Париж. Он тогда был перед Мириам ребенком, который еще не изведал жизни, он был солдат, обладавший ужасным, но бесполезным опытом. Он и теперь считал себя обделенным судьбой, но не осмеливался искать в глаза у Доры то выражение беспомощности, какое он прочитал когда-то в глазах Мириам; Дора была женщиной, уже опутанной узами. И тем не менее она была здесь, перед ним — трепеща в могучем душевном порыве,
