Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
Жиль возбудился и готов был наносить удары во всех направлениях; он добавил:
— Вот почему этим собравшимся здесь господам скорее следовало бы говорить о резолюции, нежели о бунте, ибо они питают неудержимое пристрастие к тирании.
На губах Галана зазмеилась самодовольная циническая улыбка. Лорен всякую фразу воспринимал буквально.
— Тирания! — вскричал он. — У тирании нет противников более убежденных, чем марксисты. Маркс требует полной отмены вообще всякого государства.
Вокруг так и прыснули.
— Полагаю, что это камешек в мой огород, то, что ты сказал сейчас, Жиль, — процедил сквозь зубы Галан.
— Разумеется, в твой. Ваша группа держится только на патологической приверженности к тирании. У вас одна идея — сделать людей слепыми и привести их к пропасти. Есть ли более надежный способ доказать свою власть, чем гибель людей? Уничтожение — высшая ступень тирании.
— Все это свидетельство полного слабоумия, — неожиданно вставила мадам Флоримон, самым нелюбезным образом разглядывая своего младшего сына.
После чего Поль Морель, который до сих пор не промолвил ни слова, а только с обожанием глядел на Галана, воскликнул:
— Почему вы все говорите только о будущей тирании? Речь идет о тирании сегодняшней. Мы ее ненавидим, мы хотим ее уничтожить, чего бы нам это ни стоило и какие бы средства ни пришлось пустить для этого в ход.
Жиль с задумчивым видом повернулся к нему, потом опять посмотрел на Галана.
— Даже средства, которыми пользуется тирания.
Галан с удовольствием глядел на Поля Мореля: его, Галана, авторитет лишний раз сыграл свою роль. Он ощущал какую-то дьявольскую уверенность в себе, его душу заполнял всепожирающий цинизм, которому предстояло вознести его на недосягаемую высоту. Этой высоте будет грош цена, если, вскарабкавшись на нее, он не подавит оттуда всех этих людишек. Он должен подавить в первую очередь Жиля, который богат — или был богат, который нравится женщинам и на которого только что смотрела Антуанетта; и он подавит Клеранса, этого наследника огромных богатств, этого демагога спокойных времен. Вскоре придется использовать и маленького Мореля, занимающего в обществе весьма выгодное положение.
Мадам Флоримон, видимо, тоже поразило неожиданное выступление президентского сына. Он ненавидит папашу еще сильнее, чем Антуанетта. Из этого можно будет извлечь пользу, когда настанет час разделаться с Морелем и убрать его с президентского кресла.
Жиля не меньше других удивила выходка Поля Мореля. Она показала, что в этом тщедушном юнце пылает подспудная страсть, о существовании которой Жиль даже не подозревал. При этом Жиль продолжал говорить, словно он грезил вслух:
— Речь идет о том, чтобы взрастить и развить эти страсти, только об этом и ни о чем другом. Результат всегда будет губителен — по сравнению с разумом.
Мадам Флоримон посмотрела на него с презрением.
— Ох, чего вы только ни скажете, чтобы понравиться Сирилю!
— Я говорю это вовсе не для того, чтобы понравиться Галану, — отвечал он по-детски смущенно, видя, как у всех его друзей блеснули глаза, — я говорю это потому, что так думаю. Но, — добавил он горько, — Галан никогда не признается в своих замыслах.
Он знал, что Галан никогда и ни в чем не способен признаться. Тот бросил на него заискивающий и иронический взгляд. "Полноте, — говорил этот взгляд, — мы ведь не дети, нам не по восемнадцати лет, чтобы философствовать о природе вещей. Неужели ты веришь, что я попадусь в эту ловушку и выпущу оружие из своих рук?"
— О какой тирании идет речь? — неожиданно вступила в разговор Антуанетта, которая, казалось, разговаривала лишь для того, чтобы разметить свои долгие безучастные паузы.
Услыхав собственный голос, она даже вздрогнула. — Я не думаю, что имеется в виду ваш отец, — позволила себе еще одну реплику мадам Флоримон, бросая короткие взгляды на Антуанетту, потом на Поля Мореля.
Дряблая мордочка Поля скривилась.
— Мой отец — прислужник тиранов, — пробормотал он, глядя со страстью на Сириля Галана, с жалкой, болезненной страстью, в которой читалась немая мольба.
Лорен шагнул к нему, весь во власти своей педантской ярости.
— То, что вы говорите, абсолютно правильно: ваш отец, как все политики без исключения, является агентом капитализма.
— О, без исключения! — ухмыльнулся Клеранс.
Клеранс и Лорен были старыми фронтовыми товарищами. Чем больше Лорен узнавал людей, тем больше они его раздражали; но, совершенно не умея жить в одиночестве, он привязывался к людям из раздражения, как другие привязываются к ним из симпатии. И он с громким смехом крикнул Клерансу:
— А ты, братец, хуже всех остальных — ты ведь из левых, к тому же из самых пронырливых левых... Но я все-таки не теряю надежды, когда думаю о тебе.
В последних словах крылась полная желчи задняя мысль — намек на хитроумные политические маневры Клеранса в предвидении надвигающейся революции.
Антуанетта с испугом посмотрела на брата. Политика приводила ее в ужас, но природная беспечность все же позволяла ей выносить эту среду и эти разговоры, наводившие на нее смертельную скуку, — выносить, но при условии, что ее поддерживают некоторые живые существа, составляющие исключения из общего правила. И вот ее брат, с которым она обожала
поболтать о ничего не значащих пустяках, становился похож на всех прочих мужчин. Незадолго до этого Жиль, который прельстил ее своим кажущимся легкомыслием, точно так же обманул ее надежды, оскорбил и унизил ее. К счастью, она умела всякий раз снова возвращаться к жизни благодаря очарованию своего тела; она была кошкой, которая наслаждается своей персоной среди живущих угрюмой жизнью людей. Если б только найти настоящих мужчин, чтобы заняться с ними любовью.
Галан направился к ней. Он недавно с ней познакомился и приходил теперь к брату только ради нее. Он завидовал Клерансу. Как он ни подстерегал ее, до нынешнего вечера ему не удавалось с ней поговорить.
Они отошли немного в сторону, и Галан ей сказал:
— Вот они туг толкуют о революции, а единственное, что представляется мне интересным, это выйти с револьвером на улицу и стрелять в первых встречных, пока не кончатся патроны.
Это были слова Каэля.
Она посмотрела на него с благодарностью. Она не усмотрела в его словах серьезного вызова, а только забавный отказ от любых притязаний на какую бы то ни было осмысленность жизни. Мгновением позже он еще ей сказал:
— Разрушение — единственный способ достигнуть неведомых пределов, наполненных чудесами.
Антуанетта спрашивала себя, каким бы он мог оказаться любовником; во всяком случае, подобные речи врывались живыми порывами ветра в гнетущую
