Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
Но на самом деле он продолжал свои беспощадные размышления.
"Твоя дочь. Да, я заберу твою дочь. Ты никогда ее не любил, ты ее презираешь. И однако она лучше твоих сыновей. Она тоже лучше их. Почему ты презираешь ее? Ты презираешь всех и вся. И сыновья для тебя лишь предлог для того, чтобы презирать и ненавидеть Жизнь, которая уходит, удаляется от тебя. От тебя удаляется, но своим могучим приливом затопляет меня. Я полон жизни. Ты, кто прежде сам был полон жизни, почему ты враждебен жизненной волне, захлестывающей меня? Ты умен, но я тоже умен. Почему тебе не быть благосклонным ко мне? Я заставлю тебя быть, ко мне благосклонным. Я все могу".
Мириам увидела, что лицо Жиля прояснилось. Он отвечал со спокойной готовностью:
— Я испытал себя в разных науках, чтобы узнать возможности... своего мышления.
Это слово решительно не вязалось с внешним видом солдата — завсегдатая баров, и мсье Фальканбер возмущенно уставился на него. Нельзя воспринимать всерьез человека в такой одежде и с таким девичьим лицом. Правда, он воевал, имеет награды.
— Вашего мышления... Что же вы изучали?
— Историю, философию, филологию.
— И что собираетесь делать дальше?
— Пока еще колеблюсь между археологией и социологией.
После чего Жиль немного увял, к великому огорчению Мириам. Проговорить эти смешные слова было выше его сил. Но он заставлял себя произносить их, успокаивая себя тем, что мсье Фальканбер, который, не жалея своего времени, старается его понять, достоин не меньшего сочувствия, чем его будущий зять-педант.
— Вероятно, — продолжал он не без усилия, — я испытываю потребность понять свою эпоху. Мне бы хотелось удалиться от проблем нашего времени, чтобы потом к ним вернуться и объяснить путем очень широких сопоставлений... чтобы этими данными смогли потом воспользоваться другие... те, кто активно действует.
— Все ясно, — пробормотал, поджав губы мсье Фальканбер, — вы хотите писать.
Мириам вздрогнула и посмотрела на Жиля; но тот, казалось, принял как должное прямолинейность этого вывода.
— Вполне возможно, — подтвердил он тем новым неторопливым тоном, которого она за ним прежде не знала и который озадачил ее.
— Это не профессия, — сказал, как отрезал, мсье Фальканбер, снова погружаясь в свои ревматические боли, — разве что...
Мириам подумала было, что от робости Жиль не находит, что сказать в ответ, как в ту же секунду молодой человек со внезапной и какой-то нелепой бесцеремонностью сделал три шага вперед, взял с небольшого столика возле кресла книгу и сказал:
— Вы это читаете? — "Это" был исторический труд о революции восемьдесят девятого года. — Работа превосходная, — продолжал он. — К сожалению, у нынешних историков, как, впрочем, и у профессоров в университетах, нет ни художественного вкуса, ни стиля, ни поэтического воображения.
Казалось, мсье Фальканбера наконец проняло; его глаза заблестели, и он уже готов был подать реплику, но так как Жиль воодушевился, по всей видимости, лишь из-за собственных мыслей и не попросил мсье Фальканбера высказать свое мнение, тот ограничился тем, что просто надулся.
Жиль внезапно поклонился ему.
— Разрешите мне вас покинуть.
Вернувшись в свою комнату, охваченная мучительным беспокойством и совершенно сбитая с толку Мириам хотела лишь одного — поскорее узнать, что обо всем этом думает Жиль. Он вошел с довольно мрачной физиономией, но, заметив ее вопросительный взгляд, мгновенно переменился и поспешил выразить свой восторг.
— Какой замечательный человек! — вскричал он.
Она была счастлива; когда у тебя интересный отец, это придает привлекательность и тебе.
Потом Жиль спросил:
— А как я себя вел?
Мириам опять стало не по себе. От Жиля исходил такой холод, что она задрожала, точно в ознобе.
В дверь постучали. Вошла горничная.
— Мсье хочет сказать мадемуазель несколько слов. Это испугало обоих.
Жиль вновь остался один. Недавний испытующий взгляд мсье Фальканбера словно раздел его догола. С тех пор как Жиль оказался в Париже, не него впервые посмотрели серьезно. Он взглянул на себя в зеркало Мириам — облик солдата отделился от него, точно маска, но под нею не обнаружилось и лица того студента аскетических правил, каким он был до войны. Тень сомнения легла на все его прошлое. Он тщетно пытался вспомнить, каким же он был, тот недавний студентик, целиком поглощенный таинственной сферой духовных открытий. В ту пору все юношеские страсти, которые он упрямо в себе подавлял, сгущались над его головой в громады грозовых туч, разряжавшихся, будто молниями, вспышками новых идей.
Вернулась Мириам. Жиль надеялся на самое худшее: он пришелся не ко двору, он изгнан с позором.
Но Мириам сказала:
— Нет, это доктор пришел.
И Жиль ускользнул, сославшись на срочное дело. Он должен был встретиться у "Максима" с Бенедиктом.
Обстоятельства жизни обоих приятелей диаметральным образом переменились. Теперь Бенедикт смотрел на Жиля как на окопавшегося в тылу; Бенедикт ему завидовал — и прежде всего произошедшей с ним трансформации; он не без довольства чуял за этим некую подозрительную игру. Но никаких вопросов Жилю не задавал: он был уверен, что Жиль сам обо всем расскажет. Жиль и вправду умирал от желания поскорее все выложить другу. Он сидел напротив Бенедикта, зажав в руке бокал с коктейлем, и вдруг ощутил твердую уверенность в том, что все было проделано им как нельзя лучше, что он показал себя молодчиной, что он мужественно вошел в эту новую жизнь, разворотив любопытнейший пласт несметных богатств; он уже совершенно забыл свои недавние сомнения и тревоги, которые так терзали его, когда он стоял перед мсье Фальканбером. Он снова стал циником, и удовольствие, которое получаешь, рассказывая о своем приключении, казалось ему неотъемлемой частью всего этого грубого великолепия.
Однако Жиль вовремя спохватился. Он чувствовал, что все, о чем он расскажет сейчас Бенедикту, бесповоротно станет в глазах приятеля низким и гнусным. И только к самому концу ужина он все же немного открылся.
— Ты завел, надо думать, много новых знакомств? — спросил Бенедикт.
— Ах, вовсе нет!
— Чем же ты целые дни занимаешься, кроме бабенок, конечно?
— Да я и сам не знаю.
— Помню, в госпитале страшно было смотреть, сколько ты читал и писал. Что же ты будешь делать, когда с фронтовой девахой будет покончено?
Жиль взорвался.
— Старина, я в ужасе от людей! Чтобы зарабатывать себе на жизнь, нужно быть в полной от них зависимости. А вот этого я и не желаю.
— Ну и как же тогда?
— Да так. Возьму жену с большим
