Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
Жиль очень боялся предстоящей встречи, ни минуты не сомневаясь в том, что этот могущественный человек, прекрасно разбирающийся в людях, незамедлительно раскусит его. Однако он не подумал об одном обстоятельстве, которое смогло затуманить проницательный взор мсье Фальканбера: при виде фронтового друга своих сыновей мсье Фальканбер заплакал. Этот вполне еще крепкий телом мужчина, на лице которого светился недюжинный ум, стонал и всхлипывал, скорчившись в кресле, точно ребенок; это была та же щемящая жалобная нота, которую Жиль слышал на фронте в стонах раненых и которая всегда повергала его в панический ужас. Юношу охватило смятение. Два его бывших товарища, Жак и Даниель Фальканберы, стояли по обе стороны отцовского кресла и говорили, обращаясь к Жилю: "Что ты здесь делаешь? Ты воспользовался тем, что нас уже нет. Если б мы были здесь, ты бы никогда не посмел. Ты удрал с фронта и отправился в тыл, чтобы разграбить наш дом".
Жиль ощутил, что угрызения совести по поводу того, что он уехал с передовой, по-прежнему гнездятся в самом его нутре и продолжают его терзать. Что он здесь делает? Вся его здешняя жизнь — это слабость, и трусость, и бессмысленная пустота. Он может жить только там; а еще вернее — он создан для того, чтобы там умереть. Он не создан, чтобы жить. Жизнь, такая, какой она предстала пред ним, такая, какою, как ему мнилось, он только и был в состоянии жить, эта жизнь нежданно-негаданно оказалась невероятно обманчивой и горькой. Он был способен на единственный добрый поступок — уничтожить себя. Это уничтожение было его единственной данью уважения к жизни, единственной данью, на которую он был способен. Ему страстно захотелось убежать прочь от мсье Фальканбера, и это желание принимало почти героический вид ностальгии по фронту. Он дал себе тут же зарок: "Завтра уеду, улизну без всякого шума. И Мириам меня больше никогда не увидит".
Жиль долго стоял, ни слова не говоря, перед мсье Фальканбером. Ему пришли в голову и другие тяжелые мысли. Словно при свете молнии, ему внезапно открылись головокружительные глубины жизни, куда женитьба простирает до бесконечности неисчислимые вереницы своих последствий: взятые в плен души, дети, неизгладимые следы порока, увековеченное преступление. Мадам Фальканбер захотела выйти за мсье Фальканбера, так же как Жиль сейчас хочет жениться на Мириам. Трудолюбивые существа всегда становятся добычей ничтожеств; он ощущал себя коварно зыбким, опасным фантомом, обманчиво легким, вредоносным, прозрачным, гибельно вьющимся вокруг Мириам и ее отца, которым их добродетель придает крепость и плотность.
Мириам стояла рядом с отцом и молча смотрела на него. Эгоизм влюбленной женщины мешал ей, как прежде мешали злопамятство и обида, придти на помощь этому потерпевшему крах старику, обнять его, прижаться к нему щекой, осознать, что перед нею отец, человек, у которого ноет мучительно сердце, такое похожее на ее собственное.
Наконец мсье Фальканбер возвратился в мир живых, в котором он теперь занимал свое место с усталостью и отвращением. Он открыл глаза и увидал перед собой довольно хрупкого и щеголевато одетого юношу, который с хмурым видом внимательно за ним наблюдал. Это его удивило и привело в плохое настроение. Он решил незамедлительно поставить нахального юнца на место и сказал себе, саркастически улыбнувшись: "Это охотник за приданым. А она — дура". Но вслух пробурчал:
— Нет, я не хочу, чтобы вы мне говорили о них. Их все забыли, кроме меня; впрочем, я тоже скоро буду предан забвению.
— Папа!
Крик вырвался у Мириам с поразительной быстротой, и Жиль убедился, что она привязана к своей семье куда сильнее, чем он думал. Это его испугало и воскресило в нем желание ее покорить. Мсье Фальканбер повернулся на секунду к дочери.
— Ты!... — начал он раздраженно.
Он надолго замолчал, потом, переведя дух, продолжил:
— Да, я знаю, ты говорила мне о мсье... Вы были ранены...
Всегда этот вопль сраженных несчастьем родителей: "Почему вы смогли выбраться оттуда живым?"
В Жиле вдруг вспыхнуло возмущение. Этот отец всей душой сожалел, что его сыновья не стояли сейчас на месте Жиля: этот отец запросто отдал бы жизнь незнакомого парня в обмен на жизнь своих сыновей, если так уж необходимо, чтобы кто-то погиб. А ведь это несправедливо. Сам мсье Фальканбер явно был человеком очень достойным, но его сыновья? Нет. Оба брата уже не были в глазах Жиля символом добропорядочности; они опять стали для него тем, кем были на самом деле, — посредственностями. "Посредственности. А я человек достойный. Во мне есть нечто такое, что заслуживает жизни. Разве я имею меньше прав, чем они, на жизнь и на ваши деньги? Я их заслуживаю больше, чем они. Вы не можете этого понять? Что ж, тем хуже для вас; я заставлю вас хитростью. Я хочу жить. А для меня жить — это не значит барахтаться долгие годы на дне и растрачивать силы на то, чтобы выкарабкаться наружу. Я хочу немедленного успеха и процветания. Мне нужны ваши деньги, чтобы спасти свою молодость. Я не хочу опять докатиться до жалкого уровня дрянных кабаков моих студенческих лет, где я из кожи лез вон, отрицая их удручающее уродство. Я хочу сейчас же, незамедлительно сделаться ровней всем, кто с себя сбросил оковы и путы, всем, кто преуспевает. И хочу получить возможность неторопливо размышлять. О, размышлять спокойно, не спеша, в чистом, благородном, уединенном месте, таком, как эта библиотека. Дайте мне ваши книги; ваши деньги — это и есть ваши книги. И ваша дочь. Вы прекрасно знаете, что..."
— Теперь вы чувствуете себя лучше? Вам уже сделали операцию? Мсье Фальканбер говорил вежливым, монотонным усталым голосом, которому стоило немалых усилий быть услышанным в этом обезлюдевшем мире. В течение нескольких минут он делал вид, что беседует с раненым солдатом, которым из чистого милосердия занимается его дочь. Потом он вдруг словно что-то припомнил.
— Моя дочь получает большое удовольствие от вашего общества... Ей очень интересно с вами... Что вы изучали?
Выходит, ему известно, что Жиль перед войною учился. Однако признание этого факта ни в малейшей степени не поколебало пессимизма мсье Фальканбера.
Мириам с тревогой глядела на
