Припрятанные повести - Левитин Михаил
Ну, какое чудо, какое там чудо, когда этот проклятый самосвал смял их машину, но этого ему показалось мало, и он лег прямо на нее, справился с маленькой. Какой-то чужой путь, чужая дорога, не ее смерть.
Это она, откинув простыню, посмотрела на мою умершую мать, она, не я. Это она, лучший акушер на свете, вынесла мне из операционной моего ребенка и с гордостью предъявила. Это она взяла на себя много мелких моих забот, ничего не требуя, просто любя. Надо быть на стреме, иначе лишат меня самого главного в жизни.
Я сидел в темноте и нарабатывал в себе желание. Сердце мелко-мелко билось, воображение переходило из рук в руки, будто кто-то другой пытался завладеть им, силы не прибавлялось, но зато с каждой минутой я раздражался все больше и больше.
— Не надо, — говорил я себе. — Что ты докажешь этим? Что жив? Что еще мужчина? Что тебе по-прежнему не обязательна для любви любовь? Или просто боишься остаться один в сумерки? Умереть боишься без свидетелей?
Я слышал, как они вскрикивали, играя с дождем под моими окнами. Им-то уж точно все нипочем. В этом городе, где мужчин меньше, чем женщин, и дождь — мужчина.
Она войдет, сбросит мокрую одежду и займется мной сразу сама, ни о чем не расспрашивая, не домовничая, чтобы потом сразу же уйти. Ну, может быть, попросится в туалет. О, господи, как я не хочу, чтобы она попросилась! Я не хочу, чтобы она знала, где у меня туалет, чтобы жаловалась на жизнь, чтобы говорила, какой я хороший, я хочу только одного, чтобы она ушла поскорее.
Но кто из них уйдет по доброй воле в такой дождь?
А прогнать я не сумею. Прогнать — значит запомнить. Записать еще одну боль в свой реестр боли.
Может быть, позвонить? Кто-нибудь обязательно откликнется. Нет, она должна быть случайной, никому не звонить, она должна быть абсолютно случайной, такой же слепой ко всему, как я сам.
Я сидел и понимал, что сумерки гуще, голоса реже, дождь усиливается и что это не другой дождь, а все тот же сраный, других дождей не бывает.
«Вставай, — сказал я сам себе. — Иди к подъезду, постой немного, тебе не придется даже делать вид, что влюблен, они найдут тебя сами».
Так я был уверен в себе, что забыл, сколько мне лет.
Они пробегали мимо, а если даже забегали в подъезд от дождя, чтобы переждать, то относились ко мне как к темному, неприятному предмету, прислоненному к стене.
Никто не взглянул мне в глаза, а если бы даже и взглянул, то обнаружил бы, что они наглухо спрятаны от посторонних и смотрят в глубь меня самого.
И чем больше они метались вокруг меня, лепетали, тем больше и уже по-настоящему я хотел этой сильной короткой связи, способной меня спасти.
Я пошел в сторону гостиницы. Она находилась на противоположном углу улицы, поближе к вокзалу. Близость к вокзалу особенно обнадеживала.
И, пока я шел, все так же не вызывая у встречных женщин никакого интереса, с ужасом стал понимать, что меня не так-то легко разглядеть в темноте, я же весь в черном, из всего своего гардероба я ухитрился выбрать именно черное и шел сейчас по улице, невидимый в сумерках, небритый, черный, наводящий тоску, вылитый Джек Потрошитель.
Швейцаров у дверей гостиницы не было. Они спрятались от дождя.
Я подошел к стеклу входной двери, прижав лицо, вгляделся, они сидели в глубине холла на диване и разговаривали. Я мог открыть дверь и войти, но мысль, что они увидят меня униженным, жалким, зависящим от них, пугала.
Я не стал открывать, а продолжал вглядываться. Я вглядывался так долго, что мои старания не остались незамеченными, и один из них направился в мою сторону.
Я отскочил, я стал прогуливаться независимо, в надежде, что он примет меня за кого-то другого. Но в целом квартале рядом с гостиницей как нарочно был я один
Он вышел, посмотрел в небо, зевнул и направился ко мне.
— Вы в регистратуру? — спросил он. — Проходите.
— Нет, — сказал я, — не в регистратуру. Мне нужно… Вы не могли бы…
Тут я замялся, боясь произнести, что мне нужно.
Он постоял некоторое время, сосредоточенно морща лоб, потом на его лице появилось такое кривое выражение, будто кто-то показал в зеркале мое будущее.
— Ах, девочку! — радостно сказал он. — Вам нужна девочка? Да их здесь целый вагон. Я сейчас позвоню. Ты заходи внутрь, не стой на дожде.
Я отказался. И тогда он, все так же ухмыляясь, пошел в гостиницу в поисках девушки для меня, а я, не знаю почему, но почему-то предполагая, что другого я ничего и делать не должен, стал, делая вид, что гуляю в ожидании, уходить от гостиницы все дальше и дальше, постепенно набирая скорость, и, когда я уже почти бежал, он выскочил из гостиницы и понесся за мной с криком:
— Ты куда? Мы же договорились, я же договорился.
— Только не со мной.
— Ах ты, гад гнойный!
И только приготовился меня убить, как внезапно отступил, вглядевшись в мое лицо. Что-то им всем мешало сделать это.
5Она и сама была похожа на эту… ну как ее… Это она-то, прекрасная! Меня поражало невообразимое это сходство, я боялся в нем себе признаться. Чего только не углядишь на дне любви. Особенно теперь.
Может быть, если слишком пристально вглядываться в темноту, начинаешь бояться?
А я любил ее, и боялся.
Но она-то здесь при чем? Видеть надо только то, что есть на самом деле.
— А теперь, через столько лет, когда я, буквально, ночевала рядом с ним в реанимации, где он помирал, а я за ним горшки выносила, он даже на это плевать хотел, сказал только в последнюю минуту, глядя мне в глаза: «Ну ты и сука, Любка, ну ты и сука!»
Это она рассказывала об отце. Она привыкла говорить мне все, она должна была сказать самое запретное, потому что мы, готовясь к последнему, все должны были знать друг о друге.
— Зачем ему нужно было оставить меня ни с чем, как ты думаешь?
— А зачем врать? Он же любил тебя, глупая.
— Странное объяснение в любви, — сказала она и задумалась. — Очень странное.
Жилка пересекла ее лоб, набухая кровью, лицо стало серым.
Мы называли эту жилку — жилкой самоубийц.
— У Маяковского была такая же, — утверждал я.
— Не дождешься, — отвечала она.
Она шла через сцену моего театра навстречу, пошатываясь от волнения, хотя к тому времени знала меня всего и достаточно долго, но так смутилась, увидев, что у нее подвело каблук, и подошла она ко мне, почти прихрамывая.
— Боишься? — спросил я.
— Боюсь, — сказала она, — я ведь ничего не умею.
Она, действительно, ничего не умела, но стоило ей сказать, что надо уметь, как она обнаруживала это в себе сразу, она была подготовлена к этой встрече в пределах сцены всем нашим предыдущим, никакого отношения к искусству не имеющим. Но, однако, имеющим, потому что мы накапливали любовь, которой следовало найти существенное применение.
Она была мной в юбке, но рожденной почему-то в сибирской деревне, очень далеко от моего дома, в семье ссыльных украинцев, людей независимых и крутых, способных всыпать своей норовистой дочке по первое число. Она знала, на что была способна, и знала, за что ее следовало ругать.
— Я не к мозгам твоим обращаюсь! — кричал я из зала. — Откуда у тебя мозги? Я совсем к другому месту обращаюсь, ты слышать меня должна только этим местом. Понятно?
И она кивала.
Именно этим самым местом она умела слушать меня, и если верить некоторым вокалистам, то звук голоса начинает рождаться именно оттуда и только потом подхватывается дыханием, ничем внешне не выдавая своего происхождения. Так что ханжи вполне могли быть спокойны.
Просто смешно, просто весело, просто так не бывает. А спектакли наши, карнавалы наши продолжались, она сама была карнавал, не нужно ехать ни в какую Бразилию, она выходила на своих длинных, лучших в мире ногах, подбоченившись, и дурацким голосом, так и не преодолевшим украинского диалекта, начинала так уморительно верещать, что сердце замирало от смеха, от жалости, слушать ее и слушать.
Думает ли женщина о своих умерших возлюбленных перед смертью или об остающихся без нее детях? Перед мучительной — о возлюбленных, перед тихой — о детях? О чем думала она?
