Припрятанные повести - Левитин Михаил
И я не знал, что ответить.
Я только запомнил ее лицо, этой самой… пустырь с известняковой выбеленной стеной, за которою умер мой отец, — вот ее лицо, она смотрела на меня безглазая, все видевшая, и вот так сейчас она, вероятно, смотрела на мою легкомысленную маму.
Она лежала, теребя какую-то игрушку, которой ловко овладела, когда мой ребенок сунул игрушку ей, и больше не возвращала. Сколько я помню, она так и не выпускала зайчонка из рук до самого конца.
Иногда смотрела так благожелательно, так благодушно, что вся прожитая наша жизнь начинала казаться мне выдумкой, а я сам себе — слепцом, что-то там такое вообразившим про собственную мать.
— Ты только мне не мешай, — попросил я маму. — Я знаю, что делаю.
Я мог бы ответить за нее: «Конечно, ты ведь всегда знаешь, что делаешь, и откуда такое самомнение? В кого?»
Но решил не продолжать бессмысленный, начатый в детстве спор. Потому что спасал не ее сейчас, а свое детство, свои привычки, ее глаза, без которых трудно было жить, и муку общения, ставшего самым большим моим счастьем.
Сиделка смотрела на меня влюбленными глазами.
— Поборись, миленький, она добрая, поборись.
— Пожалуйста, — сказал я сиделке, — поосторожнее с ней, это моя мама, вы не знаете, как она щепетильная, сколько у нее условностей, мы с вами ворвались сейчас туда, куда она никого не допускает. Все порушили, все осквернили. Мы посягнули на ее независимость.
— Ну что ты такое говоришь? — опешила сиделка. — Она как грудное дитя сейчас, ничего не может. Потом спасибо скажешь.
Она даже чем-то стала походить на мою маму, эта немного высокомерная женщина из Тамбова, пока копалась в мамином дерьме.
Разница была только в том, что опыт пережитой болезни делал сиделку величественной и важной, у моей же мамы все еще было впереди.
Сиделка тоже была заложницей моей любви, сидела перед мамой часами, как истукан, а потом срывалась с места и начинала ворошить старушку, чтобы та не зацвела, не завяла.
— Ты, Валентина, — говорю я, — все знаешь, но все равно, будь поделикатней, тут такие дела с моей мамой…
А в чем суть этих дел, объяснить не мог. Говорить, что она нужна мне, да, такое бывает, но вряд ли поверят, что есть на земле человек, способный издергать каждый день себе душу, чтобы она жила, вот такая, как есть, — невозможная, всезнающая, смелая только со мной, робкая с остальными. Мы были нужны друг другу только для самоутверждения. Мы будто играли в маму и сына, и эта игра грозила прерваться, отец научил нас в это играть.
Ему казались наши бесконечные споры интеллектуальным общением. Пока мы не доходили до крика, он любовался нами, а потом срывался и начинал кричать громче всех.
— Прекратите! — кричал он. — Вы хотите моей смерти? Зачем вам моя смерть? Что я буду делать без вас?
Я всегда обвинял маму в его смерти, мне казалось, что она заводила его, как будильник, и встряхивала, когда он уже не мог звенеть. Она была очень женщина, моя мама, и я навсегда заподозрил остальных женщин, я им не доверял, как можно доверять тем, кто уничтожил моего отца?
И прежде всего ей, сделавшей это по легкомыслию, по глупости, чем еще заняться в нашей маленькой комнате внутри коммунальной квартиры, окно в окно с общим туалетом со стороны кухоньки, слышно было все, а с другой стороны в большой комнате огромное окно, всегда открытое, потому что мама любила, как она сама говорила, свежий воздух, огромное, высокое, сверкающее чистотой окно в шумную улицу, цветущий платан, в сутолоку и крики толпы, о, как я мерз в детстве, пока она дышала, я всегда мерзну, до сих пор, и просил ее закрыть окно.
Бедная мама! Лежит беспомощная, а я обвиняю, обвиняю. Завтра же переведу ее в тот корпус для высоких персон, пусть побудет хоть раз высокой персоной.
Но она не хочет, тычет пальцем в небо, просится туда, я не пускаю, откуда она знает, что для нее лучше?
Несколько лет назад, когда она сломала шейку бедра и лежала в той самой серой от пыли палате той самой больницы, где умер мой отец, а по коридорам бегали собаки, опрокидывая урны в поисках пищи, весело лежала, все так же не претендуя на спасение, я приехал вместе с детьми и просто выкрал ее, просто увез из больницы, в воскресенье, без документов, нарушив все правила, я увез ее сразу после операции, не зная, насколько эта операция была удачной, не выдержав, не дождавшись. Увез потому, что почувствовал — она готова была умереть.
— Я не буду калекой, — говорила она. — Лучше выброшусь из окна.
— Но ты встанешь, встанешь!
— Не делай из меня героя, я встану только в могилу, это ты у нас герой.
Но я выкрал ее в воскресенье, победил, и вот она жива, я выиграл, она проиграла, я выиграл несколько лет жизни для нее, кто знал, что этот треклятый инсульт подстережет именно сейчас, за несколько дней до ее рождения, и какая-то тетка из Тамбова будет и ночью, и днем склоняться над мамой, закрывая ее от меня своим телом.
Я даже подумать боюсь, куда был допущен, наблюдая все это. Я и помыслить не мог, чем занимается наша мама, когда запирала дверь между комнатой и кухонькой и начинала громыхать в кухоньке тазом и кружкой, смешивая холодную воду с горячей, экономя, потому что вода в нашем городе поступала на третий этаж только до десяти утра, а ей нужно после работы перед сном привести себя в порядок, чтобы чувствовать человеком, женщиной.
И это были светлые минуты, когда мы прислушивались с отцом к бурной жизни в кухоньке и ждали, когда, счастливая, просветленная, молодая, она явится к нам и улыбнется.
— Тут вряд ли чем поможешь, — сказал заведующий отделением. — Мы, конечно, будем скрупулезно ею заниматься. Как обещали. Но дело в том, что ей самой не очень хочется жить, вы это, наверное, поняли?
— Нет, — сказал я, — ей хочется. Она просто не верит, что такое возможно. Она очень упрямая, моя мама.
— Хорошо, мы попробуем, — угрюмо сказал заведующий.
Теперь она лежала в чистоте и видела, как падает снег за окном, такой же белый, как ее простыни. Она смотрела только на снег, не отрываясь, а когда особенно отблескивало солнцем окно, прикрывала глаза козырьком левой ладони.
Ура! Она научилась двигать обеими руками, ей нравится массаж, пытка массажем, которой подвергает ее каждый день массажист Витя, она не стыдится Вити, доверяя ему свои плечи, спину, ноги, всю себя, она хочет жить.
Так мне казалось. Но заведующий сокрушенно мотал головой, скептически глядя на мои конвульсии радости.
— Вы все-таки за второй месяц не платите, — говорил он. — Деньги огромные, а никаких особых изменений к лучшему я не вижу. Кроме вашего настроения, конечно.
Что ему было нужно от меня, этому всезнайке, я обещал отцу перед смертью, что спасу ее, вот и спасаю, кому мешают мои попытки, если я готов оплатить их деньгами, кровью? У него у самого недавно умерла мать, как он не понимает, что следующая очередь — наша?
Она была ни рада, ни огорчена моим приходам. Я становился прошлым, я, живой, становился прошлым, а близкими какие-то другие люди, давно ушедшие подруги, возможно, даже отец. На меня было мало надежды. И все это по сравнению с вечной суетой жизни было как-то не нарочно.
— Иначе нельзя, — говорил Б-г, — иначе ты пропадешь.
Почему я? Что он имел в виду?
— Вы лечите, доктор, — говорю я. — Вы лечите, как мы договорились. А то здесь, в больнице, больше философствуют, чем лечат.
— Вы себя слышите? — не выдержал он. — Что значит — философствуют? Персонал делает все, перетряхивает вашу маму, как перину, чтобы она не залежалась, но ей не нужны наши усилия, она свирепа, как все инсультники, она хочет домой, туда, где лежать привыкла, она вообще ничего не хочет, если хотите знать.
Домой? Куда домой? Там, где мы жили втроем, дома уже нет, комната наша продана, отец на кладбище, ее место рядом, я не хочу, чтобы детство кончилось так обидно, сразу, чтобы я не справился с этой… как ее… чтобы она, эта… поняла мою беспомощность и свою силу, не хочу отпускать маму от себя.
