Припрятанные повести - Левитин Михаил

— Прости, прости, я пошутил, как всегда неудачно. Я хотел сказать, что это ненадолго.

И тогда мама сгибает в локте пока еще живую левую руку, показывая пальцем куда-то вверх.

Я не хочу смотреть, куда она показывает, не на того напала.

— Кто тебя спас от инфаркта, от перелома шейки бедра? Кто вообще умеет тебя спасать? Твой сын. Не бойся, и это переживем.

— Как вы с ней ловко говорите, — переходит на «вы» сиделка. — Если бы мои умели так со мной говорить, я бы раньше поднялась.

Но мама не хочет, она не хочет выздоравливать, она слышать не хочет, что кто-то будет заниматься ее телом, обращаться, как с маленькой, она привыкла все делать сама. Но противиться нам ей, к счастью, нечем.

«Как же я не успела умереть? — говорят ее глаза. — Старая дура! Помоги мне умереть».

Но у меня другие планы. Я хочу, чтобы все было по-прежнему, чтобы я приходил и мы ругались каждую минуту по пустякам, а потом, примиряясь, любовались друг другом. Я хочу видеть в ней ровесницу, с которой можно обращаться свободно, потому что она не просто ровесница, она — родная.

— Ладно, мне надоело смотреть, как ты себя хоронишь, завтра я тебя перевезу в хорошую больницу, в том корпусе лечится сам мэр и другие важные шишки. Ты в таких не лежала!

Но она вообще не лежала в больницах, или почти не лежала, не собиралась лежать, она сорвала датчики, когда ее привезли с инфарктом три года назад, достала из сумочки маникюрный прибор и начала наводить марафет, приведя сестер в смятение.

И кроме еще одного раза, совсем недавнего, когда «скорая» отвезла ее в ближайшую больницу и, пока я не приехал, она лежала в коридоре из-за отсутствия мест, а стены вокруг, только что выкрашенные, блестели и воняли масляной краской. Тогда она еще пыталась что-то говорить и на дежурный вопрос врача: «Как дела?» даже попыталась отшутиться: «Дела идут, контора пишет». Чем привела врачей в неописуемый восторг, а меня, знавшего, что дела с юмором у нее неважные, — в ужас.

Они с отцом никогда не обращались к врачам, и не потому, что не болели, просто относились к болезням, как к непростительной слабости. Мне тоже не разрешалось. Когда я заболевал, мама через не могу стягивала с меня одеяло, подозревая в симуляции и отправляла в школу, откуда я имел право вернуться только с медицинской справкой, что действительно болен. И сейчас у себя в комнатенке она всем видом показывала, что никуда отсюда не собирается уходить, и, чем больше морщилась, тем больше вскипала во мне уверенность в собственных силах.

— Тяжелый случай, — сказали мне. — С ней это уже случалось. В правой половине мозга довольно большая киста. Она у вас что — левша?

— Мы оба и левши, и правши, — отвечаю.

— Ну вот это ее и спасло. Она продолжала жить благодаря левой половине.

Несказанно повезло моей маме благодаря удивительной способности мыслить обеими половинками мозга.

Труднее всего было приходить, когда она и сиделка дремали. Каждая дремала о своем, а я просто стоял и чувствовал, что мешаю, лишний.

Это мы своими манипуляциями превращали ее в животное. Она не хотела, но сил сопротивляться не было.

Иногда рассеянно слушала меня, с ней можно было шептаться, не зажигая света, иногда преисполнялась такого значения, так набухала смыслом, что я боялся с ней заговорить.

Я никак не мог согласиться, что она теперь другая, и бросил ей вызов. Ее могли спасти только привычки, а привычка возражать мне была для нее необходимостью чуть ли не со дня моего рождения.

Нашим принципом было не жалеть друг друга — во имя жизни. А может быть, просто развлечением, очень уж мы оба легкомысленные люди.

Я говорил с ней резко, я как-то разрешил себе говорить с ней резко. И винил во всех своих несчастьях только потому, что она всегда отказывала разделить со мной любое мое счастье, любую удачу, даже самую маленькую.

— Нет, — говорила она. — Так повезло? Тебе? Не может быть.

Или:

— Не может быть, чтобы тебя так любили!

Я так раздражался на это вечное «не может быть», что ликование, переполнявшее мою душу, тут же переходило в раздражение. Так как все мои радости после смерти отца предназначались только для нее, я приносил их ей в клюве первой, а она не верила. Она вообще не верила в счастье почему-то.

— У меня когда-нибудь лопнет терпение и я тебя разлюблю.

— А ты никогда и не любил, ты любил отца, это известно, а я была нужна вам, только чтоб надо мной издеваться.

И она начинала плакать, поверив в собственные слова.

— Как ты смеешь так говорить! — кричал я. — Ну хорошо, обо мне как хочешь, но папа, ты же знаешь, как он обожал тебя!

— Обожал? — недоверчиво спрашивает она. — Ты думаешь? Откуда ему знать, что такое обожание? Он был абсолютно необразованный человек.

— Это делается не образованием, говорю я, — а сердцем, понимаешь, сердцем!

— Да, сердце у него было, — соглашается она.

И мы сидим несколько секунд в тишине, вспоминая отцовское сердце.

Потом ее это занятие утомляет, и она начинает рассказывать о сплетнях Дома ветеранов сцены, куда я поместил ее. Со мною жить она категорически отказывалась.

— Здесь очень интересный контингент, — говорит она, — бывшие актеры, режиссеры, и представь себе — многие тебя знают.

— Что ж тут удивительного? — начинаю я, но она перебивает:

— Знают многие, но далеко не все любят.

Зачем она это делает? Боится, что я возомню о себе? Из суеверия? Из страха перед жизнью? Она очень боялась жизни, очень, она не боялась умереть, но жизни она боялась. Она боялась, что у меня может сложиться не так как у других, она верила только в «так, как у других», ей проще было верить, вокруг столько примеров, легче ориентироваться, а в моем существовании ей постоянно приходилось сомневаться, такого в нашей семье происходить не могло. Сколько раз я воскресал и умирал снова, сколько подвергал благополучие опасности, она не верила, что благополучие всегда мнимо, хоть капелька благополучия, как у людей, должна же быть и у ее сына. Но я был плохой сын, я не любил то, что она любила, я просто ее любил.

Так вот что такое молчание. Это взросление. Абсолютное молчание, абсолютное взросление.

Это была моя мать, несомненно, но это была та моя мать, которой я всю жизнь был лишен, она повзрослела, кому она нужна взрослая?

И сердце уже не болит, никто не нуждается в боли. Будто я снарядил ее всеми своими бедами и теперь жду дорожной оказии.

Я теперь и сам взрослый, я теперь абсолютно взрослый. Хорошо, что это случилось достаточно поздно.

— Хуже меня нет, — говорю я, — что ж поделаешь, таким уродился.

— Уродился другим, — отвечает она, — ты был самым хорошим мальчиком до десяти лет. Потом будто подменили.

«А ведь действительно подменили, — думаю я, — я даже знаю, кто».

Вера в себя, безграничная вера в себя, так ее раздражавшая, она могла спорить со мной хоть тысячу лет. Теперь все дело было, кто кого переспорит. И в этой битве за нее я тоже не мог проиграть.

— А не хочешь — а кто тебя спрашивает, сказал: будешь жить, — значит, будешь!

Я боялся тишины, созревавшей в ней, отделявшей от меня, я терял ее не только как мать, как партнера, без которого все происходящее в моей жизни теряло значение. Я был один в опустевшем цирке, но в воздухе еще оставалось ее присутствие.

Я не просто спасал ее, я всех, я себя спасал, претендуя на такой масштаб борьбы, что изменит жизнь человечества, я и не знал, что эта самая… ну как ее… такая жадная штука, что даже моя мама для чего-то ей понадобилась.

Я уже кричал на эту самую, выйдя из больничного корпуса, где умер мой отец, кричал на ощерившийся диск уходящего солнца в голых сучьях деревьев. Я так кричал, что толчки внутри моего тела стали глухими и сильными, на пределе моих возможностей. Я так кричал этой… как ее… что должен был быть наказан за дерзость и уйти вместе с отцом, но Б-г в который раз пожалел меня.

— Если ты меня любишь, — сказал он, — что ж ты так шарахаешься от моих помощников?