Мои женщины - Иван Антонович Ефремов
После долгого молчания Ирина задала мне обычный вопрос:
— Нужна ли я вам?
Я ответил:
— Нужна.
— Как? Вот так? — спросила она.
— Да! — без колебания сказал я.
— И только так?
Что я мог сказать? Что если зародившаяся любовь вправду загоралась по-настоящему — то Ирина не нужна никак? Я объяснил ей и попросил подождать, что я отвечу ей по-настоящему, когда сам в себе разберусь.
— А я должна ждать? А если не захочу? Или не смогу?
— Ты совершенно свободна от всяких ко мне обязательств, я уже говорил тебе, — сказал я.
— Как и ты... вы?
— Как и я. Если нас не свяжет любовь, то страсть не сможет одна — разве ты сама не чувствуешь?
— Не чувствую, — ответила Ирина, и я подумал, что в самом деле, как она могла понимать разницу между... Надо было иметь или большой опыт, или знать любовь.
— Я напишу тебе сразу же, — пообещал я, садясь на кровати и беря папиросы.
Ирина вырвала из рук папиросу и потянула меня к себе.
— Возьми меня как-нибудь... необыкновенно, чтобы я могла помнить или ждать!
И снова началась пламенная служба Эросу — по-индийски, с одной её ногой на моём плече, а другой вокруг моей талии и на крестце — сочетание «павлина» и ещё «кабана». После трёх раз я, как и раньше, почувствовал, что с меня достаточно. Устала и Ирина, уснувшая куда быстрее, чем я, размышлявший ещё долго и видевший перед собою чёткий ангельский профиль, огромные глаза и тёмные с нежным оттенком волосы своей новой любви.
Утром мы расстались официально, как знакомые, и я поехал к Ариадне, где с удовольствием и ещё большим чувством облегчения занял свою маленькую комнату (Ирины, только совсем другой, маленькой). А через два месяца я послал «богине» письмо из Москвы, где всё уже было ясно, и навсегда исчезла из моей жизни «последняя богиня».
***
И.А. ЕФРЕМОВ - Т.И. ЮХНЕВСКОЙ
12 июня 1952
г. Москва
Многоуважаемая Таиса Иосифовна, можно мне называть Вас не Тася, а Таис? Именно не Таис, как это обычно произносят, а ТАис, соответственно греческому Θαΐς или латинскому Thais. Обе легендарные носительницы этого имени, конечно, не соответствуют Вам, такой милой и застенчивой, но что-то в скрытой хорошей гордости Вашей перекликается с первой Таис, афинской, той, которая стала потом женой египетского царя Птолемея. Как-нибудь я расскажу Вам эти легенды, сейчас же у меня к Вам другое, очень важное дело — занятый до безобразия перед Вашим отъездом[93], я как-то не смог собраться с «сердцем», как говорили древние египтяне, и поговорить с Вами.
Но прежде всего простите, что пишу Вам на машинке — это не холодность или какое-то высокомерие. Просто у меня очень плохой почерк, как Вы знаете, и я не уверен, разберёте ли Вы его. Если берётесь разбирать, то в следующий раз напишу Вам от руки, а Вы мне скажите в письме об этом.
Так вот — есть небольшая арабская сказка об индийском купце, двух девушках и калифе Гаруне аль Рашиде, том самом, который создал себе бесчисленные легенды своим обыкновением проникать переодетым в гущу народа и делать неожиданные добрые дела, которые были чудесны своей неожиданностью...
Однажды, когда Гарун аль Рашид творил суд в своём дворце, стражи привели к нему индийского купца и красивую девушку, обвинявшую купца в оскорблении её достоинства. Купец выступил вперёд, поклонился калифу и начал:
— О, великий, мудрейший и справедливый! Видит Аллах, что ни одной недостойной мысли не имел я в своей голове, когда приблизился к девушке. Она подруга счастья — любоваться её красотой — не нужно иметь и прекрасного сада, стояла долго, одинокая и грустная, у фонтана на базаре, с куском шёлка в руках. Шёлк был ветх, никто не хотел купить его, и всё большей грустью туманились глаза девушки. Я подошёл, узнал от неё, что она здесь чужая, отец её только что умер, не кончив своих торговых дел, и она осталась без друзей и знакомых на чужбине. Всё, что есть у неё, — этот кусок тонкотканого шёлка, и она должна продать его, чтобы уплатить корабельщику за проезд на родину. Я смотрел на неё, и сердце моё переполнилось любовью к ней, и я сказал, что дам ей денег, сколько ей нужно, и пусть она возвратится домой. Девушка надменно отказалась, я опять предложил ей, стал убеждать и настаивать, и, внезапно запылав диким гневом, девушка стала кричать на всю площадь об оскорблении, стража схватила меня, — и вот я здесь перед тобою, о, калиф!
Купец замолчал и отступил, низко поклонившись. Тогда калиф спросил:
— Прекрасная девушка, правду ли говорит этот человек и не утаил ли он чего-нибудь?
— Правду, о калиф, — ответила девушка.
— Так зачем же ты обвинила этого доброго человека?! — воскликнул калиф.
— Откуда я знаю, что он добр, мудрый калиф? Я одинока и беззащитна, а он пришёл ко мне и настойчиво хочет помочь мне... Неужели только из-за своей доброты? О нет, он потребует потом многого, он спутал меня с негодными женщинами и тем жестоко оскорбил сироту, дочь знатного купца!
— А если я, владыка этой страны, поручусь тебе за чистоту его намерений, возьмёшь ли ты предложенную помощь? — спросил калиф.
Гордо вскинула прекрасная девушка голову, презрительно искривив тонкие губы.
— Я несчастна сейчас, о калиф, но всё равно не возьму его денег, не приму его услуг. Потому, что ничем не смогу отдать ему свой долг и буду навсегда чувствовать себя униженной, приняв подаяние. Так велят мне заветы наши и обычаи, прости меня, о калиф!
— Ответь мне, девушка, — вдруг сказал индийский купец, — там, у тебя на родине, юноши и мужи, восхищённые твоей красотой, разве не дарили тебе цветы и птиц, не ныряли за красными кораллами для тебя, не боясь свирепых акул? Или не таковы мужчины твоей родины?
— Мужчины моей родины не хуже мужчин твоей, но зачем ты спрашиваешь меня об этом?
— А потому, — торжественно сказал индийский купец,
