Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

По этому адресу можно писать до 1 августа (считая от Вас — дату отправки), так как письма в разные пригороды идут медленнее, чем в города.

А мне не хотелось бы, чтобы Ваше письмо пришло бы после моего отъезда и погибло бы там. Поэтому после первого августа — пишите мне на московскую квартиру — хотя там никого не будет, кроме домработницы, но письмо будет цело и спокойно пролежит до моего приезда.

Я всё же не согласен с Вами, Таис, что Вы избрали судьбу чужеземки.

Надо ли это? Мне смешно навязываться и навязывать Вам советы... но, я уверен, что, если бы я взял в свои руки Вашу маленькую лапку, посмотрел прямо в глаза и попытался бы снова убедить Вас — Вы согласились бы!

Ведь ничего серьёзного в том, что Вы приедете около десятого, — нет.

Ехать в Крым на автобусе — 44 часа, и сама поездка через всю Украину тоже интересна. Путёвки брать не надо, значит, можно устроиться в любом месте, сняв комнатёнку или какую-нибудь сараюшку. А мест хороших там много, и на разные вкусы — с зеленью и без, с высокими горами и без, но главное, конечно, это море — каждый день.

Утреннее — холодноватое, прозрачное как хрусталь, освежающее — дневное; и таинственное, тёплое и ласковое — вечером, нежно касающееся вашего тела, как влюблённое... Или сурово шумящее, грозно плещущее на вас, ударяющее вас волнами могуче и равнодушно — но и тут оно делает вас частицей своего шумящего простора и своей силы, смывая все огорчения и страдания...

Право же, Таис, Вы — хорошая, а жизнь не была ещё щедра к Вам — нужно выйти из этого цепкого круга повседневных долгов и обязанностей, стать больше и... вдохнуть полной грудью воздух простора, выпить вина жизни — далеко не всегда сладкого, но неизменно прекрасного.

Даже несколько дней — таких — они стоят целых лет тянущейся повседневно паутины обычной жизни.

Вы — молоды, и для Вас это ещё не совсем понятно — много может быть интересного, и на каждом шагу. Это так, но время от времени надо резко, далеко уходить из привычного круга ощущений, чувств и событий — это тоже верно.

Видите, я совсем ударился даже в поэзию!

Поэтому того, что Вам придётся поехать всего на две-три недели — об этом-то как раз нечего беспокоиться — хоть на неделю и то стоит, а у Вас будет их три, да ещё всегда можете сговориться с дирекцией, сказать, что у Вас путёвка на 26 дней + дорога, и взять ещё неделю без сохранения содержания. Вот и месяц!

Но я, конечно, не знаю, должно быть, есть ещё обстоятельства, которые мешают Вам поехать, — тогда другое дело. А приезд в сентябре — пустяки, я сам купался в море до середины октября — только лучше — меньше людей, не жарко и полно винограда. О. М.[98] вряд ли вернётся в Москву позже начала сентября.

Ну, хорошо. Я вижу, что снова принялся убеждать Вас.

Но такие вещи делаются лишь свободным желанием и от чистого сердца, чтобы нигде в уголках души ничего не мешало, ничего не царапало, — потому замолкаю.

Но всё же Вы подумайте ещё — не спеша, потому что я смогу всё это сделать лишь во время приезда в Москву — значит — в середине августа.

Может быть, к тому времени и Вы станете относиться ко мне лучше, а может быть, изменятся те обстоятельства, которых я не знаю?

Тогда, может быть, и осуществится всё же то, что очень хочется, — увидеть Таис, загорелую, как это можно загореть лишь на море, омытую солнцем и сотнями морских купаний, с ясными, весёлыми глазками... Разве это плохое желание? Разве в нём есть что-нибудь мешающее Вашей совести, Вашему достоинству? Право, нет!

Это — последнее письмо на машинке. Дальше уже придётся трудиться над почерком — машинки я с собой не беру — очень устал от подготовки громадной работы[99], едва жив. Тут ещё с Институтом всяческие неурядицы, но об этом Вам расскажет наверняка О. М.

Зачем же мне забывать мою маленькую, но очень милую «симпатию»?

Пишите, будьте здоровы, берегите себя.

Ваш: И. Ефремов

***

И.А. ЕФРЕМОВ - Т.И. ЮХНЕВСКОЙ

11 июля 1952

г. Комарово

Дорогая маленькая Таис, — извините, это я — от внезапного прилива нежности. Пишу Вам под соснами, горделиво шумящими под ветром с моря, нарушающим знойное молчание дня.

Уже девять дней я — в доме отдыха писателей, на берегу Финского залива в 50 км от Ленинграда. Скучновато, но пока ещё веду чисто растительную жизнь — отсыпаюсь и прихожу в себя после окончания своей большой работы.

Получили ли Вы письмо, посланное из Москвы, незадолго до отъезда? Там был мой здешний адрес — на всякий случай его повторю:

Ленинград, Курортный район, п/о Комарово, Дом Творчества Писателей, комн. № 7, мне.

Не знаю, как Вы будете справляться с моим почерком, — это надо привыкнуть. Поэтому не рискую сейчас написать Вам какую-нибудь длинную историю — боюсь, что не раз буду помянут недобрым словом. А мне хочется от Вас — доброго. Достану машинку на днях и тогда напишу Вам о своих «замках печали».

Сейчас мне хочется написать Вам о других замках — «замках хмурого неба», встреченных мною однажды в Монголии.

Мы ехали на большой высоте в Хангайских горах — дорога шла по ущелью на высоте 2300 метров. Стояли пасмурные дни, и облака ползли прямо над нами, скатываясь со склонов к дороге. Клочья тумана, завесы мелкого дождя висели впереди и низко оплывали по гладким бокам гор — машины устремлялись по неизвестной дороге в загадочную даль, за таинственную завесу. А в высоте слева, на округлых горах, тесно скучившихся толпою, одни за другими высились торчащие скалы в виде стен и башен. Куски облаков проплывали между этими замками, то открывая, то закрывая чёрные башни и стены наверху, над зелёными холмами.

И казалось, что это замки, населённые таинственными, неведомыми обитателями, касающиеся в тумане совсем низкого, облачного неба.

Внезапно очень захотелось остановить машину и полезть туда, наверх, в туман, чтобы встретиться с этими выдуманными людьми, живущими в замках хмурого неба. Но из-за мелькающих облачных клочьев выплыли отвесные стены из вертикальных столбов чёрного камня, мокрых, сурово