Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

— Нет, ещё раз, до конца, до конца... — почти вскрикнула она, будто предчувствуя долгую разлуку, — на твоей подушке... я сама...

По счастью, наша встреча не была сегодня долгой, и я смог ответить на порыв Ирины почти сразу же, и она даже закинула ноги мне на плечи, чего никогда прежде не делала — так сильно было в ней желание соединиться как можно глубже и сильнее.

Она встала бледная, шатаясь от изнеможения, потому что спешила, и, глядя в её глаза, увеличенные тёмными кругами, я почувствовал острую жалость и небывалую тоску.

Наутро я провожал её, подсаживая в кузов грузовика (в Доме Писателей тогда к поезду возили так) вместе с Маринкой и скромным чемоданом. Одетая в чёрную юбку и английскую блузку, Ирина (я впервые видел её в городской одежде) совсем не казалась ослепительной богиней, и я подумал, сколько великолепных фигур может быть скрыто под таким простым одеянием, как строгая блузка и юбка, достаточно свободная, чтобы скрыть чудесную амфору бёдер. Груди Ирины, подтянутые бюстгальтером, несмотря на свою упругость, не выступали так, как бывает у пышногрудых, потому что при своём широком основании они имели незначительную высоту — «скандинавскую», как бы срезанный кусок шара, а совсем не полушарие, что красиво у маленьких, меньшего диаметра грудей, то есть не так, как у индийского канона.

Эти «скандинавские» груди очень красивы, если они высоко посажены, но тогда они бросаются в глаза, особенно при открытых платьях или тонких кофточках. Они, кроме того, обязательно должны быть тесно посажены, иначе некрасиво, и грудная клетка бывает мужской ширины.

У Ирины груди были близко, но и не высоко посажены, поэтому в платье, а в особенности в английской кофточке они не производили того сильного впечатления прекрасной женской силы, когда представали передо мной обнажёнными — чаши неисчерпаемой страсти.

Но сейчас в одежде передо мной была просто хорошенькая, отлично сложённая женщина — богиня скрылась в одежде, и странное предчувствие какого-то обрыва, разлома овладело мною, когда я ехал с Ириной до Феодосии и посадил её там в поезд.

В Коктебеле был уже вечер, когда я возвратился и пошёл по совершенно пустому берегу искупаться на той косе, куда ходил с Ириной. Я погрузился в прозрачную холодную воду, быстро выскочил, освежённый, и опять чувство какого-то разрыва вместе с облегчением охватило меня по дороге к дому Волошина.

Этим же вечером мы сидели в столовой с Марией Степановной, пили чай с Олимпиадой, Любочкой и ещё двумя-тремя гостями, и никакой грусти по уехавшей Ирине я не чувствовал.

Но ночью, в моей комнате, в пустом доме пришло уже, пожалуй, правильное чувство острого желания, воскресли испытанные всего день назад ощущения, перед мысленным взором прошли картины — зрительные отпечатки понятого.

Обнажённая Ирина, серьёзно и прямо смотрящая на меня у постели и медленно опускающаяся на неё, отгибаясь назад. Её йони, вначале очень тугая, особенно после двух-трёх раз, едва уступала моему толстому члену, который приходилось вдавливать с очень большой силой, одновременно нажимая Ирине на плечи и притягивая на себя. Она всячески помогала, виляя задом из стороны в сторону и крепко притягивая меня своими сильными ногами, сосредоточенная и закусившая губы, молча до тех пор, пока последним толчком я не загонял член во всю длину. Тогда Ирина откидывала голову, и комната оглашалась её вскриками. Она переставала прикрывать свои большие тугие соски и, наоборот, подставляла груди моим рукам, продолжая извиваться из стороны в сторону, как полинезийская танцовщица.

И всё же у Ирины не было той полной и беспредельной отдачи себя, как у Мириам или Тамары. Те извивались, кружились винтом, забрасывали ноги то вверх, то раскидывали их на стороны, взбрасывая зад и изгибаясь не столько влево-вправо, сколько вниз-вверх, выгибаясь дугой или сгибаясь пополам. Их груди, видимо, не болели, потому что у обеих была манера тереться ими о мою грудь, когда руки у меня были заняты.

Когда я был с Ириной, я, разумеется, не сравнивал этих женщин, но сейчас, вспоминая всё случившееся, я понял, что и я, и Ирина не стали «детьми Солнца», полными любовниками, потому что оставалась какая-то преграда. Во мне или Ирине — это я понял позднее.

Я думал о той на редкость симпатичной маленькой девушке, образ которой, несмотря на разницу в возрасте, тогда казавшуюся мне огромной и невосполнимой, упорно не хотел покидать меня, как-то сливаясь своим античным круглым личиком с моими мечтами об Элладе, так резко вспыхнувшими в 1950 году (ещё более сильными они были в 1945-м, когда написана была «Ойкумена»[91]).

Листья желтели и здесь, на юге, а в Москве осень была в полном разгаре, когда я вернулся домой и сразу же погрузился в дела. Надо было наконец вплотную приступить к огромной работе — монографии о медистых песчаниках[92], всё время откладывавшейся из-за Монголии, надо было писать итоговую работу по — увы — незавершённым полевым исследованиям Монгольской экспедиции.

Я не поехал в Ленинград ни осенью, ни в начале зимы, хотя и послал довольно порядочную сумму Ирине, как обещал. Тут, кроме премии, подвернулся ещё выигрыш в 25 тысяч — никогда не выигрывал, а судьба, видно, решила меня компенсировать за Монголию.

Но нередко перед мысленным взором возникал образ моей нагой богини в обрамлении моря, пустынных берегов и солнца — всей природы элладоподобной тёплой страны, с которой я снова встретился после долгих лет в этом году.

В феврале я наконец выбрался в Ленинград в десятидневную командировку, не очень загруженную делами, — надо было заказать рисунки с рядом костей современных крокодилов в ЗИНе. Заранее списавшись по уговору с Ириной, я поехал прямо к ней, не заявившись, как всегда, к друзьям, где непременно останавливался при каждой поездке в «фатерланд», как я шутя называл родной город.

Ирина не встречала меня, а ждала в своей квартире — большой, коммунальной, прежде барской квартире в Столярном переулке. Её комната — не слишком маленькая, но и не большая, вытянутая не вглубь, как обычно, а вдоль двух окон, выходила на узкий переулок и была расположена удачно — в какой-то нише в толстой стене за поворотом длинного коридора, что давало ей некоторую изоляцию от соседей.

Марина была отправлена ею погостить к двум бездетным друзьям.

Я огляделся, войдя со своим небольшим чемоданом, увидел бедную обстановку, в которой, пожалуй, единственная хорошая вещь была — туалетный старинный столик из «птичьего глаза» — дерева, ныне не встречающегося