Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский
Наталья жила теперь в новом доме, напротив кино «Модерн», она уже в девятый класс перешла и в городской сборной в волейбол играла. Везет же людям, если ноги длинные. И пренепременно она здесь же попыталась взять шефство над Гошкой. Долго тараторила про всякие там традиции, про комсомольский задор и железную дисциплину, про тернистые пути к вершинам знаний. Опять же Чуня выручил, он тоже ее слушал, слушал и спросил: «А ногти красить — это тоже традиция? Ну, и чеши отсюда к своим дылдам волейбольным, оставь ребенка в покое».
Для начала впороли по уколу, не то от ангины, не то от скарлантины. Привили оспу на правой руке, на левой уже была привита, выдали талоны на горячий завтрак, велели всем постричься под полубокс и познакомили с классным руководителем.
Чуня уже все пронюхал и поспешно сообщил, что классрук никакой не учитель, а моряк торгового флота и «ШП», что означало «швой парень». Когда классрук вошел в класс, Гошка замер от восторга. Штаны на нем были шире, чем Тихий океан. Клеш из тонкого кастора и отутюженный до лоска, заграничный свитер, а в прорези его узел галстука, больше, чем Гошкин кулак. Впечатляющий мужчина. Он долго стоял молча у доски, сложив на груди руки, как у памятника, и смотрел строго, не допускающим фамильярности взором. Когда класс утих, он весело сказал:
— Здорово, братва! То есть дети. Меня зовут Павел Павлович. Я буду преподавать вам обществоведение, и еще я назначен вашим классным руководителем. А это значит шо? — И, не дожидаясь ответа, пояснил: — Это значит, вы экипаж, команда, а я капитан. За невыполнения приказания буду вешать на реях. Повешенных — в мешок и за борт. Все понятно?
Если говорить точно, то Павел Павлович произносил не «все», а «усе», не отметки, а «утметки», но этот пустяк класс, зачарованный своим капитаном, сразу же простил.
Полистав журнал, учитель неожиданно и весело рявкнул:
— Алиханов!
Алиханов сейчас же вскочил и рявкнул еще громче: — Я!
— Орел! — одобрил учитель. — А почему часто пропускаешь уроки? Во, по всей строке через каждую клетку написано: «н» дробь «б». Это, надо полагать, «не был»?
— Это, надо полагать: не безнадежный! — лихо отрапортовал Алиханов.
— Ну, ну! — усмехнулся новый учитель. — Проверим. Садись.
— Бочковская И.
— Бочковская Ира — это я. Здравствуйте! Я сегодня не готова отвечать, у меня всю ночь и большую часть утра, как и по дороге в школу и даже отчасти сейчас ужасно болит голова. Мама настаивала, чтобы я не ходила в класс, но я, зная, что мы отстаем...
— Отставить, Бочковская. Отвечайте в другой раз кратко: «Бочковская — я!» — и все. Если я задам следующий вопрос — тогда докладывайте подробности. Брошку оставляйте дома. В фартук печенье не класть. Родители кто? Это не ваш папа имел кондитерскую?
— Кондитерскую имели Бортновские. А мой папа...
— Отставить, И. Бочковская. Не забывайте нашей программной песни: «Мы не сынки у маменьки, у помещичьем дому...» Вот согласно ее и придерживайтесь заданного курса. Садитесь.
Пока до Гошки дошла очередь, он уже сообразил, какие ответы нравятся учителю. Отрапортовав — «я», он, преданно глядя на капитана, добавил: «Нам разум дал стальные руки-крылья, а вместо сердца — пламенный мотор».
— Мотор мотором, а почему «плохо» схватил?
— Феодализм с империализмом спутал.
— Нехорошо, Тетехин.
— Нехорошо, — согласился Потехин, — я осознал и готов исправить отметку. А то ведь в мешок и за борт...
Учитель посмотрел на него внимательно:
— А это, браток, нечестно! Шутки надо понимать, и ты понял, что я шутил. Кто отец?
— Я безотцовщина.
— Прискорбно. Однако начнем урок. И с первого же урока начнем непримиримую борьбу за высокую успеваемость и соответственно ей дисциплину, которая как прямо, так и косвенно представляет собой — шо? Поведение.
Обществоведение, дети, — это наука о классах и классовой борьбе, об эксплуататорах и эксплуатируемых. Кто управлял царской Россией? Цари! Повторим, дети, вслух и стоя — усе цари гады!
Гошка с Чуней вскочили первыми и при этом так трахнули крышками парт, что учитель покосился на них. Когда класс дружно прогорланил просимое, из окон театра, который находился напротив школы, начали выглядывать артисты. Возможно, они подумали, что в школе тоже идет репетиция.
В первую же перемену весь класс подражал учителю. Чуня спрашивал у Гошки: «Усе цари хто? Фараоны. А фараоны — шо? Эксплуататоры!» Произносилось это, разумеется, с оглядкой. Павел Павлович понравился всем, даже девчонкам, хотя они и не передразнивали учителя, а, наоборот, увещевали озорников.
Новый историк горел на школьном небосклоне ярко, но недолго. Он искренне ненавидел монархов и по-своему, по-моряцки любил детвору, но из педагогических талантов обладал только одним — громовым голосом. Он с увлечением рассказывал, как владельцы владели рабами, он быстро убедил всех, что между царями и королями нет никакой разницы и охотно рисовал в журнале «оч. хор.». Скорее за бойкость ответа, чем за содержание его.
В конце первой четверти Павел Павлович пришел как-то в класс расстроенным. Накануне на его уроке побывала какая-то тетка в пенсне, которая назвалась — комиссия, и после этого учителю сильно досталось на педагогическом совете. Его ответная речь о пережитках классической царской гимназии в сознании советских шкрабов успеха не имела. «Слово «шкрабы», — въедливо заметил директор, — пора забыть. Вы читали передовую «Правды», там нас уважительно называют советскими учителями».
Братва сразу же заметила, что учитель расстроен, он без обычной бодрости тихо сказал:
— Устать, верблюды! Мы будем и во второй четверти плестись на предпоследнем месте? Или мы взлетим на краснозвездном самолете в стратосферу? Я вас спрашиваю? А может, мы ползем, как пятый «Ж», на черепахе? Шестнадцать неудов за четверть — это, понимаете, как прямо, так и косвенно — саботаж! Нехорошо, верблюды!
В школе на самом видном месте красовалась доска успеваемости всех классов. Но это была не доска, а картина. Не картина, а чудо, она являла собой не только сам дух времени, но и верх, предел воздействия наглядной агитации.
Сверху красовался пузатый, похожий на крокодила с крыльями самолет. Звезды излучали рубиновый свет. Перед ноздрями этого летающего чудовища почему-то стояла серебряная тарелка. После того, как гордый автор картины объяснил какой-то комиссии, что это не тарелка, а круглый
