Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

Ниже самолета мчался по стальным рельсам паровоз «ИС», пуская из низкой трубы густые клубы пара. Под паровозом был автомобиль, в профиль очень похожий на настоящий автомобиль «АМС» с медным радиатором. За автомобилем вздымалась фиолетовая пыль, и, стало быть, несмотря на намертво застывшие спицы колес, автомобиль ехал сравнительно быстро.

Ниже черной траурной черты был нарисован верблюд, впряженный в плетеную арбу, точно такую же, на которой килинчинские татары в те годы возили по городу лук и огурцы. Верблюд был надменный и тощий, хотя горбы его торчали, как вершины гор.

Последней в этом зрительном ряду была изображена черепаха с тонкой шеей и маленькой змеиной головой. Судя по тому, как бесстрашно и далеко высунула черепаха свою голову из панциря, это была любопытная черепаха. Но морда у нее была добродушной, а когда какой-то озорник дорисовал круглые очки, то это сделало ее совсем симпатичной.

Черепаха как бы подмигивала и улыбалась утешающе всем, кто смотрел на нее, а ей надлежало смотреть с презрением, ибо в клетках диаграммы против ее морды располагались самые отстающие классы. Все просто и понятно: лучшие мчатся на самолете, худшие плетутся, как черепахи. Куда? Об этом диаграмма умалчивала.

Класс, в который только что перевели Гошку, к сильно поспешавшим не принадлежал. Он катил себе ни шатко ни валко на верблюде, нюхая клубы пыли от мчащегося впереди автомобиля, и поэтому никто не удивился, когда учитель назвал своих питомцев верблюдами.

— Наша страна, — продолжал «капитан», — строит Днепрогэс и Беломорканал с повенецкой лестницей и построит Комсомольск-на-Амуре вовсе не затем, чтобы наш класс плелся в хвосте.

Через неделю на урок обществоведения вместо него пришел директор с высокой и строгой учительницей. Он помолчал, ожидая, когда утихнет класс, и сказал тускло:

— Стыд и позор! — Директор покашлял, потер переносицу и добавил: — Позор и стыд! В то время, когда страна догоняет Америку, кого догоняет ваш класс «Б»?

— Наш «Б» догоняет шестой «М», — прошептал Чуня, но Гошка толкнул его в бок.

— Педсовет принял решение, — директор вскинул голову и повысил голос. — Да, решение! Бросить на ваш класс самого опытного педагога, Татьяну Васильевну. Она будет вашим классным руководителем. Ясно? И мы надеемся, что вы все, я подчеркиваю — все, приложите силы и выйдете из позорного прорыва. Балабухина, Горемыкин и Печенкина, если вы не исправите до конца четверти все неуды, то речь пойдет о вашем переводе в школу для дефективных детей, с особым режимом. Ясно?

Балабухина и Печенкина сразу же зашмыгали носами, а Горемыкин, сияя простодушием, спросил:

— А дефективным тоже дают талоны на шамовку?

— Что? — не расслышал директор.

— Я сама им все объясню, — сказала наша новая классная дама, — я не думаю, чтобы дело дошло до дефективных. Я всегда избегаю крайних мер. Просто класс запущен, класс не ощущал руководства и разбаловался.

— Вам все ясно? — переспросил директор.

— Ясно! — один за всех ответил староста класса. — А Павел Павлович будет у нас преподавать обществоведение?

— Павел Павлович больше не работает в нашей школе. У вас будет другой преподаватель по этому предмету.

На другой день ужасная проныра и сплетница Танька Балабухина принесла ошеломляющую весть о том, что Павла Павловича уволили с работы за морально-бытовое разложение. С учительницей, с новенькой, добавила Танька. Слово «разложение» она произнесла зловещим шепотом и закатила глаза к небу, что должно было выразить ее полнейшее презрение и к Павлу Павловичу и к учительнице. Попозже придет на урок учительница Гаганова, молодая, увлеченная, и сумеет заинтересовать ребятишек совсем даже не скучной наукой, и даже Потехин попадет в преуспевающие ученики.

Ну, а в тот памятный день...

— Кепско, верблюды! — сказал Потехин способному, но... ученику, Юрию Александровичу Ананьеву.

— Кепско, — согласился друг. — Не мог уж разложиться по тихой. Засыпался. А эта, мама-дама, она нам даст — в мешок и за борт. Селедка ее зовут. Мягко стелет — жестко спать. А чего, махнем, Гошка, в дефективные, мы там среди придурков сразу же взлетим в стратосферу...

Гошка посопел, подумал и ответил решительно:

— Махнем лучше после этого урока на Три Потока за тутником. У меня там в кустах удочка заныкана, сазанчиков половим. Лучше, чем на ботанике-то сидеть. Чашелистики, пестики, тычинки... Семейство сложноцветных — буза.

— Махнем, — ответил, не раздумывая, Чуня.

Если насмешливый читатель упрекнет автора в однообразии: его герой только и делает, что сбегает с уроков на рыбалку, — то это следует объяснить тем, что за городом не было кедровых лесов, тогда бы Потехин сбегал за орехами.

2

Царь Петр Первый день в день управился — приехал в город ровно за двести лет до Гошкиного рождения. Не встретились. Жаль. Еще неизвестно, кто кому был бы интереснее. Кто из великих мира сего не пожелал бы заглянуть на два века вперед, полюбопытствовать, как произросли семена, брошенные им на ниву истории? Царь приехал 15 июня 1722 года. Не проезжий путешественник, чужеземец, а заинтересованный и властный хозяин взялся за дело с присущей ему решительностью.

Оборона края и земледелие, кораблестроение и судоходство, охрана великолепных в то время дубовых рощ и углубление рек, организация таможни, адмиралтейства и упорядочение рыбных промыслов, садоводство и разведение тутового шелкопряда, городское строительство и наведение общего порядка в губернии. Царь влезал, вникал, вдумывался в любое дело. Это не домысел, об этом повествуют указы, записки и более существенные материальные доказательства его деятельности в виде житных амбаров, птичьего двора (прообраз нынешнего заповедника), бейшлота и первого эллинга — дока, в виде флота и монастырей, вольных и насильственных поселений, домов и церквей — трудно даже перечислить все вопросы, интересовавшие Петра. Слонов он и то взялся из Индии в свою столицу переселять. Царь-то 15  июня прибыл, а уж здесь и первый слон его ожидал. Год в Астрахани слон в кремле-городе потешился, а 13 сентября 1722 года отбыл в Саратов и далее в столицу. И не как-нибудь, лично дворянин Тартаковский, «зверовщик» и 60 солдат его сопровождали.

Нет надобности напоминать, какими методами действовал сей неистовый воитель России: указ и дубинка, царская охранная грамота и плетка — все шло в дело. И как бы ни пострадали не только мужицкие, но и боярские спины, в общем-то все пошло на пользу отечеству. Он ездил и на яхте и на плезир-боте, не брезговал расшивой и рыбацкой лодкой, он лез впереди сопровождающих его лиц напролом — бродом и впрягался в лямку, что не очень нравилось тем же лицам. Главной его целью была подготовка