Неринга - Юрий Маркович Нагибин
Проснулся я от солнца, бьющего в слуховое окно. Это было так непривычно и радостно, что я рассмеялся. Похоже, это тоже работа нашего всесильного Виктора, он разогнал облака и надраил солнце, как медный таз, до полного блеска.
Я сошел вниз. Непроспавшаяся хозяйка вяло бренчала посудой. Вбежала Неринга и попросила у матери гвозди. Виктор что-то мастерил во дворе. Неринга больше не хромала. Отец травами вылечил ей ногу. Выглянув наружу, я увидел во дворе широкую спину Виктора, он ремонтировал деревянный домик летней уборной.
Тяжело было наблюдать сонную одурь на припухшем хозяйкином лице, и, прихватив кусок пирога, я присоединился к Виктору. До полудня мы провозились с уборной, а затем пошли купаться. Пиратский флаг еще развевался на берегу, но шторм утих. Спокойная некрупная волна мерно накатывала на берег. Впервые за дни моего пребывания здесь можно было всласть поплавать.
Пока я купался, Виктор соорудил из простыни, полотенец и колышков отличный тент. Мне казалось, я что-то разгадал в безотказном очаровании этого неяркого, молчаливого и душевно вроде бы вялого человека. Он был кукушкой наизнанку: та откладывает яйца в чужие гнезда, а он, где бы ни появлялся, начинал строить гнездо, не задаваясь мыслью, ему ли, другому ли оно послужит.
За этот день он построил таких гнезд несколько: на дальнем пляже, в стороне поселка Рыбачье, где море было особенно тихим, он соорудил песчаную пещерку и очаг, на котором сварил кофе; в лесу, куда мы отправились по грибы и быстро набили рубашки и майки желтыми моховиками, он сложил шалаш из суховершка, и здесь мы перетерпели золотой грибной ливень; возле шоссе, по пути к «птичьей станции», он соорудил шатер из сосновых ветвей, и там мы плотно закусили бутербродами и пирогами, которые он предусмотрительно захватил из дома.
На биостанцию мы пришли уже под вечер. В десятке метров от шоссе, за низкорослыми соснами, над гофрированным песком — здесь начинались дюны — были натянуты сети, подобные рыбацкому неводу. Можно было подумать, что они предназначены для лова летающих рыб. Печальной заброшенностью и безумием веяло от этого клочка земли, края песчаного пустыря, невесть зачем пойманного сетью. А потом мы увидели темные комочки, застрявшие в ячеях сети. Маленькое лицо Виктора искривилось страданием, он подошел к сети и ловкой нежностью своих удивительных рук высвободил комочек. Бесформенная кучка перьев зашевелилась, встряхнулась, вытянулась, приподнялись и опустились крылышки, и на ладони Виктора оказалась изящная птичка. Повернув головку, птичка посмотрела на Виктора черными точечками и, сделав одно лишь острое движение крыльями, вмиг исчезла.
Виктор принялся распутывать другую птичку, и я, подчиняясь страдальческому выражению его лица, неумело, страшась причинить боль живому существу, стал освобождать отчаянно трепыхавшегося скворца. Мы далеко не исчерпали всей меры добрых дел, когда на нас с гневным криком налетела, сама-то чуть больше скворца, служащая этой станции.
— Как вам не стыдно! — говорила она, чуть не плача. — Я вызову милицию, вас арестуют, посадят в тюрьму. И поделом, поделом вам, безобразники!
— Но птицам надо лететь в теплые края, — растерянно проговорил Виктор. — Иначе они погибнут.
— Какая глупость! — резко сказала девушка. — Их окольцуют, и они преспокойно полетят дальше.
— Мы не знали, — вконец огорчился Виктор. Его большие руки беспомощно повисли вдоль тела, коленки подогнулись. — Что же теперь делать?
— Конечно, когда живешь здесь одна, каждый может… — девушка всхлипнула.
Одна! Жениться на ней и навсегда остаться здесь, на краю дюн, возле этих сетей, закинутых в небо, за слабой сосновой рощицей, сквозь которую проглядывает пустынное шоссе. Жить здесь, слушать море, охранять сети от проезжих доброхотов, кольцевать птиц и терпеливо утрачивать прошлое…
— Что делать? Что делать? — сокрушенно бормотал Виктор. — Хотите, окольцуйте меня?
Девушка звонко рассмеялась. Виктор будто ожил от этого смеха, к нему враз вернулась его творящая энергия. Он углядел валявшийся под деревом, видимо сшибленный ветром, скворечник, извлек из бездонных карманов своих брюк молоток с полой, свинчивающейся ручкой, где находились гвозди и шурупы, и работа закипела.
Маленькое хозяйство птичьей станции было сильно запущено. Вера, так звали девушку, уже третий год тщетно ждала, когда ей пришлют положенных по штату работников. Мы трудились тут до позднего вечера. Но странно: легко простив Виктора, Вера до самого нашего отъезда дулась на меня, хотя он освободил чуть ли не целую птичью стаю, а я одного-единственного скворца. И я понял: не жить мне тут, не кольцевать птиц, не утрачивать прошлого возле плеча маленькой биологички…
…Я понял, что Виктор уехал, до того как было произнесено хоть одно слово. У хозяйки было погасшее лицо: не алел рот, не блистали глаза, всю ее будто обдуло серым пеплом, одежда грубо обвисла на исхудавшем теле. Я почувствовал себя не то чтобы лишним, ненужным, это мне уже довелось испытать, а просто несуществующим, и решил немедленно уехать, хотя бы из уважения к собственной печали. Хозяйка отнеслась равнодушно к лому сообщению, она только ни за что не хотела брать денег за квартиру.
— А где Неринга? — спросил я.
— Ушла в дюны. Отец не велел провожать себя, ну, она и расстроилась.
Я написал Неринге несколько прощальных слов и стал собираться в путь.
Когда я уходил, хозяйка вдруг оживилась:
— Может, еще застанете нашего-то на росстани, он недавно ушел. Что бы вам через Калининград махнуть, завезли бы его домой.
А правда, почему бы мне не поехать новой дорогой? Я заверил хозяйку, что так и сделаю.
— Хороший вы человек, — сказала хозяйка почти тепло и загадочно добавила: — Только невместный…
Минут через десять я выехал на развилку дорог. Прямо улица переходила в широкий грейдер, убегающий в сторону моря и становящийся в сосновом лесу песчаной, изрезанной сучьями тропкой; вправо голубоватое шоссе вело к переправе на Клайпеду, влево — к Калининграду. Я сразу увидел долгую фигуру Виктора возле полосатого верстового столба. Виктор стоял его собратом, соперничая с ним в росте, тонине, элегантной удлиненности и прозрачности тени, отбрасываемой на песчаный окоем шоссе.
В стороне, по обе стороны синей ленты, маячили грибники с кошелками, до отказа набитыми моховиками; несколько рыболовов в тяжелых плащах и с удочками в кожаных футлярах покуривали, сидя на деревянных чемоданчиках.
Когда я выезжал на шоссе, грузовик, шедший в сторону Калининграда, притормозил, позволив нескольким грибникам кинуть корзины в кузов и уцепиться за борта. Мне показалось, будто Виктор тоже шагнул к грузовику, но, верно боясь помешать грибникам, замешкался и упустил грузовик. Я закричал:
— Виктор!.. Виктор!.. Я довезу вас!
Он рассеянно оглянулся, узнал меня,
