Неринга - Юрий Маркович Нагибин

Ближе к ночи пришла хозяйка, пахнущая дождем.

Мы снова долго сидели в темноте, но она уже не держала меня за руку. Мы перекидывались редкими неловкими словами, скрывали друг от друга зевки и все же не могли прервать это странное, нелепое и чем-то нужное нам обоим бдение…

Утром Неринга неожиданно сказала мне:

— Когда я вырасту, я не выйду за вас замуж.

— Почему?

— Я думала, вы дружите со мной, а вы дружите с мамой.

Она отнесла патефон с пластинками назад к подруге и сама на все утро исчезла из дома. Правда, после обеда она заглянула в комнату и, увидев, что я бесцельно валяюсь на диване, сказала:

— Ох, горе мое, идемте смотреть, как рыбаки сеть выбирают.

Но именно в этот день то нежное и странное, что завязалось у меня с учительницей и ее дочерью, сразу и резко оборвалось. Вдалеке зазвучали шаги хозяина, и случайный постоялец, хоть и заинтересовавший собой на миг, как и все остальное, маленькое и наносное в жизни матери и дочери, отошел прочь, сгинул, будто и не бывал. Проще говоря, хозяйка получила известие, что приезжает из Калининграда Виктор Шур, отец ее детей.

У хозяйки расцвел рот. Я не видел у женщин таких пунцовых губ. У нее воссияли глаза. Мне не доводилось видеть на человеческом лице таких фиалковых озер. У нее расцвело тело. Ее худоба вдруг стала спортивной литой силой, красиво напряглись мышцы долгих, стройных ног. В ней без устали творился грозовой, рокочущий хохоток. Он сопровождал все ее вихревые метания по дому, колдовство над тестом для пирогов, готовку всевозможной снеди, уборку дома. В ней появилось наряду с внешней подтянутостью что-то размашистое и простецкое: она поругивалась, искажала слова, смещала ударения. Почему-то я все время попадался ей под руку, мешая что-то убрать, повесить, снять, достать. В конце концов я попросил разрешения перебраться на чердак. «Так всем будет удобнее», — сказал я.

— Эка умница! — в новой своей речевой манере, похохатывая, одобрила меня хозяйка. — На чердаке сухо, чисто, смолой пахнет. Лежачок мы туда перетащим, постелю постелим, не жизнь — ягода!

На подмогу была призвана Неринга, и мое переселение состоялось. Неринга, как я понял, тоже готовилась к приезду отца, но на свои лад, в тишине и сосредоточенности. Она почти не выходила из закутка. Иногда оттуда доносился ее голос, похоже, она разучивала стихотворение.

Вытолкнутый не только душевно, но и физически из обихода этой маленькой семьи, я впал в сонливую вялость. Мне не хотелось ни купаться, ни гулять, ни просто двигаться, ни читать, ни даже думать. Я валялся на койке, то подремывая, то слушая, как близко и гулко барабанит дождь по крыше, — это, как и полусон, избавляло от необходимости думать. Из слухового окошка улица казалась недосягаемо далекой и опасной чуждостью своего нового облика. Я решил не выходить больше из дома. На чердаке и правда было чисто, сухо, пусто и крепко пахло смолой. Как перевалочная станция на пути к небытию чердак был хоть куда!

Все же вечером обо мне вспомнили, и на чердак явилась Неринга звать меня вниз. Я понял, что первая радость семьи от свидания с Виктором уже пережита, а с ней минуло и то убийственное безразличие к посторонней жизни, что для меня обернулось чердачной заброшенностью. Меня привели в кухню, тепло познакомили с Виктором и усадили за праздничный стол. Я, как то обычно бывает, представлял себе Виктора другим: романтичнее, загадочнее. Глина, солома, незабудки уделили ему свои краски: рыжеватое, загарно-веснушчатое лицо с двумя голубыми капельками, желтые, мягкие волосы. В профиль он был тощ, долговяз, тонок. Безмерно длинное, как вечерняя тень, худое тело венчала маленькая, косо посаженная, будто наклоненная к плечу голова. Но в фас впечатление резко менялось: он не казался таким высоким и уж ни в коей мере — хрупким. Очень широкие покатые плечи, широченная плоская грудь, длинные сильные руки с кистями-лопатами возводили его в ранг богатыря.

На нем были широкие, потертые брюки цвета конского навоза с красноватой искоркой, парусиновая рубашка с закатанными рукавами и широко распахнутым воротом, тяжелые горные ботинки. Когда мы знакомились, он отложил в сторону хозяйкину туфлю, к которой приколачивал каблук. И все долгое время, что мы сидели за столом, он не прекращал работы. Его огромным и прекрасным рукам невозможно было оставаться без дела. Разделавшись с каблуком, он произвел смотр остальной обуви, сваленной в кучу возле печки, достал башмаки Неринги и занялся их ремонтом. Приведя в порядок обувь, он склеил рамочку для фотографий, выстругал шестик, чтобы поддерживать разросшийся кактус, после чего погрузился в механизм ходиков, вечно убегающих вперед. Он почти не разговаривал, лишь изредка улыбался. Мне казалось, он приглядывается ко мне, не совсем понимая, какое место занимаю я в бывшей его семье: то ли просто постоялец, то ли еще что-то. Но в этой приглядке не было недоброжелательства, он охотно чокался со мной и выпивал духом стопочку, не морщась и не закусывая. Разговора у нас не получилось. Неринга с молчаливым обожанием глядела на отца, хозяйка цвела устами, фиалковостью глаз, телом, предвкушающим счастье, Виктор мастерил, я тихо разлучался с остатками каких-то иллюзий. И все это окутывал странный уют. Мы не были защищены лишь от самих себя, от бед же большого, темного мира за окнами нас прикрывали плечи, грудь и руки-лопаты доброго богатыря Виктора-Наглиса.

Починив ходики, Виктор принялся за развалившийся табурет. Приятно было следить за его точными, красивыми движениями. Какой чудесный инструмент человеческая рука!..

— Так, говоришь, Юлька в Советск перебралась? — несколько раз спрашивала хозяйка с коротким странным смешком.

— Да… в Тильзит… — кротко вздыхал Виктор.

К тому не позднему еще часу, когда мы поднялись из-за стола, Виктор успел многое сделать, но для богатыря все это было что мыльные пузыри пускать. Он алчно поглядывал вокруг, ища, к чему бы еще приложить силу. Он уже решил было отциклевать пол, но хозяйка воспротивилась: завтра на то день будет!

Виктору непременно хотелось проводить меня на чердак. Теперь я уже знал, откуда у Неринги ее заботливая услужливость. Отец с дочерью взяли по карманному электрическому фонарю, и мы целой процессией поднялись наверх. Здесь Виктору не понравилось, что на лампочке, соплей свисающей с потолка, нет абажура. Он кубарем скатился по лестнице, вернулся с куском картона, ножницами, цветной бумагой и клеем. Я не успел выкурить сигарету, а уж абажур был готов. Отец и дочь придирчиво осмотрели мои хоромы, словно прикидывая, чего бы еще