Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский
Сбивчиво изложив свой вопрос, Гошка смотрит на Егора с надеждой. И он, вытирая руки мочалкой, тоже смотрит на мальчишку без улыбки.
— Да, Еоргий, вопрос твой серьезный: где, что и чем кончается? Это мало кто знает. Одно известно — в конце земли забора нет.
— А вот еще говорят, есть этот свет, — вставляет Гошка, — и тот свет. Тот свет — это когда помрешь? А за этим светом тот свет тоже сразу начинается?
И опять лоцман, едва усмехнувшись в усы, отвечает серьезно:
— Сразу, брат! Шагнул — и тама. Забора тоже нет. Стен, заплотов, прясел, заборов, изгородей всяких люди, от людей же загораживаясь, нагородили на земле много. А от того света отгородиться не смогли. Сила не берет — это одно. А другое — никто не знает, где его, забор, ставить. Понял?
— Нет, не понял я, дядя Егор. — И Гошка, еще больше путаясь и стесняясь своей назойливости, поясняет: — Вон тот лес видно, а за ним еще лес, а за ним — поле и опять лес... Вот если так в одну сторону идти и идти, то конец же где-то будет?
— Ну, это дело вполне известное, — повеселел лоцман. — Тут, считай, я тебе верный ответчик. На левом берегу, от Козьмы, считай, верст на двести, к солнышку если идти на восход, все лес идет. А потом камские будут леса, а они поредеют, и горы завиднеются Уральские, а за ними — опять леса загустеют и перейдут в сибирские леса — в тайгу. Тайга пострашнее наших лесов. Наши-то прочесали, прорубили, под пашни выпластовали, а тайга — сплошная ночь. Ей конца-краю нет.
— Ну, а за тайгой чего?
— Экий ты репей. Вот лещ у меня ускакал. Догоняй его, а то он быстро меж бревен унырнет. Попадет опять в воду и будет своим деткам рассказывать, что он на том свете побывал и его старый черт, усатый, ножом скоблил.
— А тайге конец должен же быть?
— Конец всему есть, окромя глупости людской. За тайгой океан начинается, а чего за ним стоит или лежит, я не знаю. Не был. Вот ты в школе учишься, и ты все там узнаешь. А я только грамоту знаю, еще люблю почитать хорошую книгу.
— В школе скучно, там бузу всякую учат.
— Вот это и есть глупость людская. Тебя, дурачка, задаром учат, а тебе скучно. Так и останешься на век чилимником.
И уже после обеда, покуривая в холодке и поглядывая за рулежными, Егор не только Гошке, но и дядюшке историю рассказал о прозвищах:
— Они, прозвища-то, всем губерниям давно дадены и каждое со смыслом: ярославцы — чистоплюи, нижегородцы — водохлебы, тверичи — козлятники. Они сквозь забор козу пряниками кормили, а думали — девку угощают; муромцы — это святогоны. Они своего епископа Василия прогнали, это по истории факт достоверный; а вятичи — слепородцы, это им в отместку за то, что при татарах заместо вражеской рати свою же расколошматили; пензяки — толстопяты, это спорно. Кто им пятки-то обмерял? Ан прилипло, и не отдерешь прозвище. А саратовских хвастунов чехонниками кличут. У них, сказывают, чехонь через собор перепрыгнула, до того крупна была. Рязанцев всех сплошь Макарами зовут. Будто бы когда к ним царь Петр приехал, он первого же встретившегося холопа спросил, как его зовут. И тот ответил — Макар. Царь второго встретил — опять Макар. И третий — Макар. Царь думал, что над ним шутят, и велел их всех Макарами крестить. В этом обиды нет. Макар — по-старинному простак. Татар казанских князьями зовут. Это — в обиду. Такого народа нет, чтобы из одних князей состоял.
Незаметно пробежали две недели. Остались позади и Симбирск, и Жигули, и Самара. Пожалуй, на Волге другого такого места, как Жигули, нет, с которым было бы связано столько легенд, преданий и историй. Из века в век, едва ли не до середины прошлого столетия, славились они разбойными шайками. Да и само место это вполне подходящее для утаивания душегубов и ушкуйников. И вертлявая, ныряющая в чащобу лесов речка Уса, и множество пещер, связанных между собой, и сторожевые утесы — все как бы создано природой для тайных замыслов и захоронения кладов.
За Саратовом берега пошли ровные, безлесные, с широкими буераками и балками, поросшими дубняком, а потом и совсем сровнялись и, как это образно замечено, превратились в желтое плоскогорье, низвергающееся к самой воде вертикальными стенами ассирийских крепостей.
На царицынском сплавном рейде плот поставили на якорь. Дядюшка с лоцманом целые дни пропадали на берегу, о чем-то хлопотали, что-то доказывали и требовали, но ничего не добились. Сплавную рать вместе с лоцманом пересадили на «Производственника» и отправили обратно в Козьмодемьянск, за новым плотом. Опасаясь, что плот вообще оставят здесь на зимовку или передадут другому ведомству, дядя Сережа дал телеграмму, и за Гошкой приехала бабушка, так как мама уже была на работе.
Но не все коту масленица. Обратный путь Гошка совершил в течение полутора суток, в третьем классе, на одной койке с бабушкой. Вместе с ним возвращалась домой хорошо заработавшая и хорошо загулявшая компания плотников. Инструмент, завернутый в мешковину, плотники положили на койку вместо подушки Гошке, и он, просыпаясь ночью на топорах, пилах и долотах, вспоминал салон из испанского платана, усатого Михеича и слова капитана о том, что Гошка может разгуливать где угодно как равный среди равных. Когда он попробовал подняться на верхнюю палубу, его взашей вытолкал матрос и даже пригрозил вообще высадить на берег на первой же пристани.
Болтаясь без дела на корме, где спали вповалку такие же равные среди равных, как и он, Гошка от нечего делать раскачивал лодку, прикованную к мачте. Ржавые цепи ужасно скрипели, какая-то дама с верхней палубы орала на Гошку, чтобы он прекратил безобразие, но он наяривал назло классной даме еще больше, и под визг и скрип ржавого железа распевал новую песню: «Навигация открылась, спекуляция явилась...» Кончилось это тем, что опять пришел тот же матрос и не шутя огрел Гошку кулаком по спине. За внука вступилась бабушка, за бабушку — пьяные плотники, за плотников — весь нижний класс, и матроса поперли с кормы, и он уже не орал и не командовал, а только огрызался. Не тогда ли Гошка сделал для себя окончательный вывод, что всякое равенство куда надежнее при его полном финансовом обеспечении. И когда теперь Потехину случается ехать из командировки наверху, во втором классе, ему очень хочется подойти к спасательному катеру и начать его со скрипом и визгом раскачивать назло тем, кто едет
