Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский
Дядюшка еще полтора месяца отдежурил и за сторожа и за уполномоченного ВКлеса на плоту. Оголодал, обносился и совсем было собрался увольняться, но уже осенью плот погнали к месту назначения. Вели его теперь два маломощных баркаса, арендованных бог весть откуда, и команды их, отважно взявшиеся за буксировку большого маточного плота и ничего в сплавном деле не смыслящие, управились посадить его на первом же перекате. Случилось это темной, безлунной ночью, дул сильный верховый ветер, и произошло то, что в метеорологии называется акклюзией — наползанием. Но в данном случае наползал не теплый фронт на холодный, а матка на матку. Плот разорвало, и, спасая, как мог, казенное имущество, сочувствующий и уполномоченный сломал ногу, простудился и потом долго хромал по судам, доказывая, что он в аварии не виноват.
Нынче у Сергея Михайловича, Гошкиного дяди, нога больше не болит. Он схоронен в братской могиле на волжском берегу. Его взяли в нестроевые части. При бомбежке его ранило, он попал в прифронтовой госпиталь, откуда его перевели в эвакогоспиталь в Покровске, ныне городе Энгельсе, где он и окончил дни свои.
ХОДИ, МАЛЬЧИК, Я ПОШЕЛ
1
В годы Гошкиного детства еще доживали какие-то легенды, какие-то тайны не очень страшные, но заманчивые, связанные с темными сторонами городской истории. Вся эта чертопсовина не очень тревожила Гошкиных ровесников, хотя время от времени стихийно и возникали небольшие экспедиции из наиболее любопытных. Чаще всего обследовались кладбищенские склепы и часовни, монастырские подвалы и развалины, оставшиеся после гражданской войны.
Одна из легенд утверждала, что из кремля берет начало подземный ход, который пересекает весь город и кончается неизвестно где. Позже прошел слух, что на Казачьем ерике есть пещера-склад старинного оружия, а на Шареном бугре дошлые люди якобы каждую неделю накапывают по кошелке золотых браслетов, монист, и даже отдельным счастливцам попадаются кинжалы с золотыми рукоятками в виде головок никому не известных амазонок.
Шареный бугор за Калмыцким базаром был объектом отдаленным и потому недоступным, хотя этот бугор потому так и называли, что был он обшаренным или обысканным. Казачью пещеру обследовала группа предпринимателей во главе с Чуней. После изыскательских работ вся компания долго отмывалась. Предшествующие исследователи оставили после себя не только наскальные автографы в виде надписей, но и более существенные, а главное, более пахучие следы.
Кремлевский подземный ход оставался за семью печатями. У входа в кремль все так же бдил красноармеец, а к кладбищенским тайнам после прощания с новыми ботинками Гошка как-то охладел.
Еще были какие-то бывальщины, россказни и просто сплетни под лузганье семечек у ворот в вечерние часы. Однако мальчишеское любопытство к скандальным и заманчивым историям много позже сформирует зрелый интерес к реальностям долголетнего совместного проживания большого, социально пестрого и противоречивого сообщества людей. Знакомясь с историей не только по записям знаменитостей, но и по документам более определенным, как своды постановлений городской думы, Потехин узнает немало.
Знакомясь с ревизскими сказками, перерыв не одну вязку хранения архивных документов, листая подшивки губернских газет, балансы, отчеты частных компаний и фирм, рапорты, прошения, приговоры и даже завещания, начинаешь понимать город как нечто живое и отжившее, растущее и погибшее и все же развивающееся. Город определится в сознании не как случайное скопище домов, а как нечто единое. Впрочем, пропахав в древлехранилищах три с лишним столетия, убеждаешься, что стихийность, а порой и деспотизм, немало мешают закономерной гармонии такого развития. Вынырнув из епархиальных и губернских, жандармских и коммерческих архивов к началу нашего века, поймет и согласится добровольный исследователь с грустной мудростью всеизвестной пословицы: «Не сразу города строятся». Ох, не сразу!
А ведь не один Потехин такой мудрый. Поразится он в свое время прозорливости Анатоля Франса, который задолго до Гошки в «Книге моего друга» напишет: «Ничто так не помогает ребенку понять общественный механизм, как улица. По утрам надо видеть молочников, водовозов, угольщиков, надо разглядывать витрины бакалейных, гастрономических и винных лавок, надо видеть полк солдат, марширующих с оркестром во главе; словом, надо вдыхать воздух улицы, и тогда он поймет, что закон труда — священный закон, поймет, что у каждого на земле есть обязанности... О, старые неряшливые евреи с улицы Шерш-Миди, простодушные букинисты с набережных, учителя мои, как я вам благодарен! Я вам обязан не менее, а может быть даже более, чем университетским профессорам, своим духовным развитием...»
Ну, не было в моем городе улицы Шерш-Миди, так еще доживали Пристанская, Грязная, Собачья, Птичья, Старокузнечная, Ново-Лесная, Ссыльная, Духосошественская, Армяно-Католическая — это что, хуже?
Любой город сам по себе — уже летопись. Каменная или деревянная. Чисто деревянные летописи сгинули, распались, на их месте стоят каменные надгробья позднейших времен. На кирпичных развалинах воздвигаются бетонные надгробья. И, как горько пошутил штурман Покровский: «Приспособленные для житья и для бомбежки», — он знал толк в этих делах. Чем больше дом, тем виднее цель. Гошка с ним спорил и не соглашался, уверуя, что до этого дело не дойдет. «Дай бог, — соглашался штурман, — я говорю о крайностях». Так или иначе, но новейшая история городов заявляет о себе шеренгами бетонных новобранцев, весьма уверенных в своей долговечности так же, как уверены все новобранцы в том, что им непременно суждено стать генералами.
Почти у каждого города есть свой прагород. Вольск, или бывшая слобода Малыковка, переименованная в Волгск, на Волге, которому недавно исполнилось двести лет, забыл о своей бабушке Рыбной слободе, созданной предприимчивым умом Меньшикова. Париж, которому более двух тысяч лет, тоже встал на руинах пригорода. И Ташкент, и Самарканд, и Ашхабад, выросший на месте небольшого аула, имеют прабабушек. До прагородов существовали прапрагорода, их летописи по уцелевшим останкам читают археологи.
Ромен Роллан в дневниках военных лет, относящихся к 1916 году, писал, что он, прочитав книгу Феликса Сартио «Троя, Троянская война и доисторические истоки восточного вопроса», был поражен упорством человека-муравья, восстанавливающего свое жилище на месте порушенного. Но еще постояннее упорство человека в разрушении своих жилищ...
Не изумишься ли? Руины Иллиона представляют собой двенадцать последовательных наслоений — остатки городов, построенных один на другом, а первый слой восходит к началу третьего тысячелетия до нашей эры, и только к шестому слою принадлежит гомеровская Троя (Гисарлык).
Куда нам до Трои, но тоже — кость на кость, пласт на пласт уже пятое столетье.
Но вернемся к чердачной находке —
