Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

спрятав лицо у меня на груди, несколькими ловкими движениями (природная возлюбленная, созданная для страсти!) найдя мой член, приняла его в глубь своей всё ещё горячей и влажной йони.

— Яна, яна! — простонала она, вертясь и двигая коленями на мне, — а-ах! ах! татлик (сладко)! — крепко обнимая меня за шею и забыв про всё, как и я.

Сколько прошло так времени, пока мы снова не ощутили враждебный мир вокруг? Сахавет, прикрывая лицо, склонилась за своим халатом. Я нежно поцеловал её, она снова отвернулась, тихо сказав, что ей стыдно, она опять стала альджимак (сумасшедшей), потому что так перкиримак (крутиться и вертеться) может только бесстыдница.

Я уверил её, что от сильной любви все делаются «альджимак», и спросил:

— Как, опять индин (послезавтра)?

— Нет, нет, завтра, у того сарая!

— Вида (прощай)! — сказал я, целуя её, но она уже отталкивала меня, умоляя идти скорее.

— Придут душманлык (враги), надо убегать.

Действительно, было поздно, и я поспешил обходным кругом к своему дому.

Я пришёл в молчащий и пустой дом с иным настроением, чем вчера. Вместо озорной, наливающей до краёв силы на сердце легла неопределённая печаль. Смутная догадка, что это предчувствие назревающего кризиса, породила потребность серьёзно задуматься, что сделать с Сахавет. Теперь я уже не мог предоставить девушку её судьбе, несмотря на почти невозможную идею вмешательства.

Однако я был так утомлён и днём, и ночью, что не мог ни о чём думать, а заснул мёртвым сном. Рано утром меня едва добудился мой переводчик-возчик, вернувшийся из Киргиз-сая с заново отремонтированным тарантасом. Я уже успел привязаться к этому суровому человеку и за чаем откровенно поведал ему историю с Сахавет.

Он рассердился куда сильнее, чем я ожидал. Мало того, что, путешествуя по разным глухим местам со мной, он рискует, и вовсе не из-за платы, потому что какая от меня особая плата, а из возможности ещё раз проехать по всему Семиречью, мало того, что он соглашается давать мне лошадей и даже сопровождать там, где получить пулю ничего не стоит, теперь я затеял глупость, которая уж непременно окончится или пулей во лбу, или ножом под лопаткой.

Словом, я как хочу, а он завтра же уедет отсюда, со мной или без меня — всё равно!

Огорчённый и виноватый, я смиренно выслушал град упрёков, и вдруг, как это часто бывает в безвыходном положении, меня осенило. Теперь, когда повозка была в исправности, можно было отвезти коллекции горных пород на почту в какой-либо крупный посёлок, чтобы они не завалялись до зимы в маленьком почтовом отделении, не располагавшем транспортом. Я решил отправить Ивана Михайловича в Джаркент так, чтобы по дороге он заехал в Борохудзир и там непременно вручил письмо Джуруну Ниязову — моему приятелю-контрабандисту, хотя бы его пришлось подождать дня два-три.

Это всё я изъяснил Букину, сказав, что тем самым он выручит и меня, и девушку и решит, развяжет узел.

В самом деле план был прост, а потому и должен был удаться. Всё зависело от того, находится ли Ниязов в «рейсе» или дома. Больше шансов, что в этот жаркий период, когда речки особенно бурны от таяния снегов, он должен был быть дома. Так и случилось, покровительством Афродиты!

В самом деле, если некто совсем чужой приедет ночью в посёлок и увезёт Сахавет в неизвестном направлении, то какие шансы будут у её охранителей доискаться? Кони Джуруна самые быстрые в округе, а я останусь здесь в доказательство, что я не имею никакого отношения к девушке и её похищению. Джурун доставит её в Джаркент или, если она захочет, отправит ещё дальше, в Алма-Ата, даже Ташкент, где есть власти, женотделы и все возможности начать жизнь достойной самостоятельной женщиной, а не покупной женой по старым обычаям.

Огромный камень свалился у меня с души, я сразу поверил в успех предприятия, тем более что Букин одобрил его полностью и согласился немедленно ехать. Он стал собираться, а я — писать письмо и надписывать ящики и бланки, так что после дневной жары Букин уехал в ночь.

Букин поехал старой дорогой через Дубун, а не через Чунджу. Налегке имеющиеся там пески не представляли затруднений, а до Джаркента было всего около ста километров. Шесть дней в среднем было ещё у нас с Сахавет.

Я не поехал никуда в этот день, а завалился спать, оставшись снова вдвоём с Рыжиком, и проснулся на закате зверски голодный. Лепёшка из муки, какой больше не едят в СССР, горсть кишмиша и ломоть особой пёстрой и вяжущей дыни, называемой уйгурами шикетун, составили ужин, и я был готов к новым приключениям.

Покуривая, я зажёг лампу, почистил оружие и погасил свет задолго до полуночи. Лёжа в темноте, я думал о необходимости спешить. Только половина маршрута была пройдена, а уже поглотила больше половины всех моих ничтожных средств. Я явно не годился в искатели приключений моих любимых романов — у тех всегда откуда ни возьмись появлялись деньги на путешествие.

Луна всходила с каждым днём всё позже, и я рассчитал, что к приезду Букина, вернее, Джуруна наступят совершенно безлунные ночи.

Потянулся, встал, прицепил к поясу кинжал, ласково погладив две крупных бирюзины на его белой костяной рукоятке, повесил на шею маузер на боевом взводе и предохранителе. «Маннлихер» я всегда тщательно прятал, на случай если ворьё залезет в дом в моё отсутствие. Отнёс Рыжику вязанку клевера и немного овса, запер дверь как бы изнутри и крадучись пошёл в обход через западный край посёлка.

Без помех я пробрался в заброшенный сад, послушал ночь и тихо вошёл в жаркую тьму сарая. И тотчас же две гладкие, крепкие руки обвились вокруг моей шеи, и горячее тело девушки прижалось ко мне, изогнувшись, потому что она могла достать мои губы, лишь став на самые кончики пальцев. Платье умело как-то сразу соскальзывать с неё, и мне оставалось лишь последовать этому примеру, целуя губы и ярые твёрдые груди под единственным покровом густых и жёстких волос, расплётшихся из небрежно отброшенных кос.

Прошло немало времени, пока мы смогли спокойно улечься рядом и говорить, потому что Сахавет сегодня была очень требовательна и неистовствовала, извиваясь в моих объятиях, как бы предчувствуя, что очень недолговечна наша с ней встреча.

Когда утомлённая девушка лежала в счастливом полузабытьи, я сказал ей о своём плане. Сахавет молчала так долго, что мне показалось, будто она спит, но, заглянув к ней в лицо, я