Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

— О чём ты думаешь, джанан? — спросил я.

Сахавет помолчала ещё и наконец ответила:

— Должно быть, я слишком много захотела. Милость Аллаха дала мне главное моё желание — чтобы не отдавать свою юность чужому и немилому старику. Ты пришёл, настоящий бахадур, и сделал меня чокан, и я узнала всю великую сладость любви и стала альджимак, твоей байтал. И теперь ты хочешь меня спасти совсем, навсегда, что же может быть лучше неожиданной судьбы? А я думаю только о встрече с тобой завтра и потом и, наверное, прогневаю Аллаха такой неблагодарностью... Теперь я буду мунглук (печальна) надолго, и мунглук нахша (печальная песня) — моё единственное утешение...

— В самом деле мы можем прогневать судьбу, — сказал я, — смотри, и так она хранит нас — пока.

В самом деле, щит Афродиты надёжно укрывал нас до сих пор. Наверное, это было потому, что сейчас, в летнее время, после массового бегства народа в Китай, в посёлке было совсем мало людей, а ночью, когда шлялись всяческие разбойники, жители совсем не выходили на улицу из домов.

— На всякий случай, — сказал я, — постарайся следить за мной, когда я буду возвращаться из поездки мимо школы. Если винтовка будет висеть у меня не за плечами, а спереди, ремнём на шее, — это значит, что есть опасность, и я не приду к тебе.

Я как в воду смотрел. Рано утром, когда я насилу продирал глаза после бессонной ночи (я чувствовал, что, несмотря на всю мою крепость, дневная работа и ночная любовь порядком измотали меня из-за короткого сна и огромного нервного напряжения), ко мне явился староста в сопровождении пожилого крепкого таранчинца, которого я ещё не видел, с зоркими и неприятными глазами. Любезно осведомившись о здоровье, успехе работы, здоровье лошадей, староста спросил, куда уехал мой возчик. Узнав, что в Джаркент, поохал, сказав, что упустил возможность отправить туда племянника.

— А ты дождёшься его? — спросил второй таранчинец.

— Конечно!

— А потом?

— Потом я съезжу ещё к Кольджату, в пограничный отряд, — небрежно солгал я, — и уеду дальше, на юг. А что, тебе надо отвезти что-нибудь?

— Нет, нет, — заторопился староста, — просто я хотел узнать, сколько ещё дней будешь занимать дом. Приезжают люди...

— Разве мало пустых домов? — спокойно спросил я, понимая, что каждое слово неспроста.

— Есть, но этот удобен, — сказал незнакомец.

— Если приедут дней через пять, то дом будет свободен, — сказал я и заметил, что староста облегчённо вздохнул, а таранчинец опустил глаза.

Я вышел проводить гостей во дворик и заметил, как старательно зыркал по сторонам незнакомец. Сегодня надо быть осторожней, решил я и, поев, стал засёдлывать иноходца.

Чтобы отвлечься от мыслей о Сахавет, я решил наконец съездить к лиловой горе. Я не открыл там интересных геологических явлений (лиловые сланцы были частью распространённой метаморфической серии Кетменского хребта), но зато сделал открытие, которое когда-нибудь всплывёт в летописях АКОСПО[60] и борьбы с тайными опийными плантациями.

На юго-восток от лиловой горы, на небольшом уютном плоскогорье, я нашёл целое море голубых цветущих маков. Это были обычные дикие голубые тянь-шаньские маки, но росшие так плотно и правильно, что, несомненно, были посажены человеком. Я доехал до поля и установил, что маководы-контрабандисты вывели породу не красных, а голубых маков, очевидно, с достаточной опиеносностью, которые маскировались под дикие горные маки. Я поспешно собрал и спрятал в рюкзак охапку образцов и, соблюдая чрезвычайную осторожность, понёсся домой.

Много после, уже в Караколе (Пржевальске), моё сообщение о плантации голубых маков произвело сенсацию и позволило неожиданно получить ключ к злоупотреблениям в самой системе АКОСПО. А через двадцать один год это послужило на пользу, практически во спасение одной хорошей женщине, утеснённой тем же негодяем, что едва улизнул от кары за взяточничество и связь с тайными опийщиками. Но об этом когда-нибудь запишу[61].

Я медленно проехал мимо школы с винтовкой, повешенной на шею спереди, с грустью отказывая в свидании той. к которой тянулось всё во мне.

До возвращения Букина оставалось пять дней. Джурун должен был обогнать моего возчика, если он был на месте, на два дня, в запас ещё один — до времени, которое я назначил, — четыре дня до того, как мы расстанемся с Сахавет, очевидно, навсегда, но зато девушка будет в полной безопасности уже в Джаркенте. Но я просил Джуруна переправить её в Алма-Ата, а то и в Ташкент, если не в Пишпек[62].

До темноты я упаковывал образцы и записывал данные о второй цепи, а потом зажёг свечу и написал доклад для АКОСПО. Я засиделся и потушил свет около одиннадцати.

Луна всходила с каждым днём всё позже, и посёлок был погружён в тишину и мрак. Я лежал, думая о многом, и, несмотря на усталость, сон почему-то не шёл. Внезапно я услышал лёгкий удар в стекло маленького окошка, выходившего в противоположную от дороги сторону, к горам. Встревоженный, я вскочил, выхватывая из-под подушки маузер, и заглянул в мутное стекло.

Ничего и никого.

Только я собрался отойти от окна, раздался новый удар, и я понял, что это бросили камешек. Осторожно я отпер дверь, снял предохранитель с маузера и встал в чёрной тьме дверного проёма, зная, что я невидим для врага. Но это был не враг.

— Бахадур, — донёсся едва слышный шёпот от кустов, огораживавших край двора и поднимавшихся сплошной зарослью по пологому склону холма.

— Сахавет, альджимак! — шепнул я в ответ, и радуясь и негодуя на безумную отвагу девчонки.

Лёгкий прыжок — и через мгновение горячие руки девушки обняли меня, а её тело прижалось ко мне с необычайной силой. Я увлёк её в дом, крепко запер дверь и стал бранить. Сахавет, спрятав лицо у меня на груди, молчала.

— Кто-нибудь узнает, что тебя нет в школе, сразу же пойдут сюда!

— Пойдут, — согласилась девушка, — но они всё равно пойдут, если мы будем в сарае. И тогда увидят — нет меня дома, и тебя нет тоже, всё они поймут.

— Ну, а придут сюда?

— Ничего... ты отзовёшься или откроешь, а я убегу в кусты и потом домой. Здесь есть ведь вторая дверь?

— Есть даже три, — начал успокаиваться