Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

Вместо ответа Сахавет сбросила своё халатообразное платье, оставшись обнажённой до пояса, — на ней были надеты шаровары на стягивающем шнурке.

Я понёс её в комнату, снимая по пути шаровары, но девушка воспротивилась.

— Нельзя, бахадур, — шепнула она, прикасаясь губами к моему уху, — если они придут...

Я понял и мгновенно сообразил, что сделать, — уроки с Царицей Ночи и Людой не прошли даром. Опустив шаровары до колен, я положил Сахавет ничком на постель, но это было слишком низко, чтобы она смогла перегнуться.

Тогда, распалившись неожиданным препятствием, я схватил запасное седло Букина, бросил на постель и положил Сахавет поперёк него. Это оказалось очень удобным, и девушка отдалась с обычным уже для неё неистовством.

Так мы и продолжали, и она в самозабвении шептала и вскрикивала, что она — моя байтал (кобыла), а я её айгыр (жеребец), и что ей так очень нравится, только чтобы я крепче держал её груди.

С первыми признаками восхода луны — жаль, но это были самые поздние лунные ночи, и луна укорачивала нам сейчас время свидания... я повёл Сахавет обходным путём к её школе и постоял в углубляющихся лунных тенях, пока не убедился, что всё благополучно.

На следующий день я увидел во дворе школы тревожный сигнал — пёстрый платок отсутствовал, вместо него висела чёрная материя. Мы не уговаривались о втором сигнале, но я понял, что дело угрожающее, и, конечно, не посмел итти в старый сад. Однако я просидел полночи с оружием под рукой в тёмном своём доме на случай, если с Сахавет что-нибудь приключится, чтобы тогда, не взирая на последствия, притти ей на помощь. Рыцарская моя готовность осталась при мне, никакого геройства не понадобилось, и наутро я, проезжая мимо школы, мельком увидел Сахавет. Слава богу, её никуда ещё не отправили, и Джурун может успеть... ещё два дня, на третий!

И пёстрый платок снова висел на бельевой верёвке, и я снова очутился в саду. Помня соображения девушки, я накрепко запер дверь в своём доме, так что, если сильно будут стучать, я появлюсь от гор якобы с прогулки.

Прогулка, правда, была бы относительной, наступили ночи совсем безлунные, и приходилось итти очень осторожно при свете звёзд. Как хорошо, что дорога была мне уже знакома во всех подробностях!

И хорошо, что нам осталось всего три дня. В ожидании близкой разлуки Сахавет была столь требовательна и столь яростна, что мне, конечно, долго бы не выдержать ночных неистовств вместе с тяжёлой работой в дикую жару днём. Но пока что я выдерживал, и у нас едва хватало удлинившейся ночи, чтобы разойтись.

Утром, сонный и усталый, я едва продирал глаза, засёдлывал иноходца и только после проездки начинал мыслить геологически, отогнав видение Сахавет, идущей рядом. Но едва приходил в себя, поев и отдохнув после маршрута, как тяга молодого тела опять властно звала меня в счастливый сарай заброшенного сада, и я не мог себе представить, как я смогу разлучиться с девушкой.

И всё же её судьба была важнее всего, и этот день настал.

Я заранее начертил Джуруну план западной части посёлка, где недалеко от моего дома и школы, ближе к горам, на холме над поворотом дороги из Киргиз-сая стоял большой мазар[63], древний и сильно разрушенный. Там я должен был ожидать Джуруна вместе с девушкой.

А Джурун должен был к вечеру прислать мне знак, что он здесь и будет действовать по нашему плану.

Знак прибыл: коротенькая записка «я здесь!» без подписи была мне вручена после возвращения из маршрута мрачного вида уйгуром, который сразу же, не вступая ни в какие разговоры, сел на своего коня и поехал на восток, к Кольджату и китайской границе.

От волнения я не смог ничего есть, кроме пары поздних персиков. Наступила ночь, и едва посёлок угомонился, я не стал ждать полуночи, а сразу же поспешил к Сахавет. Как было уговорено, она тоже пораньше вышла в сад с маленьким трогательным узелком, заключавшим всё её необходимое имущество. Она прижимала его к колотившемуся сердцу и послушно скользнула через колючую джиду вдоль рядков тополей около арыка. Мы не зашли ко мне домой — я не хотел теперь ничем рисковать, а сразу перебежали светлую от пыли и потому опасную дорогу к холму, на котором стоял мазар, и укрылись в его толстых стенах.

Время шло, сплюшки мелодично кричали в леске выше нас и в покинутых навсегда садах внизу. Постепенно Сахавет успокоилась. Действительно, вокруг была такая тьма и тишина, что трудно было бы ожидать появления врагов, тем более внезапного.

Сахавет придвигалась всё ближе и порывисто и внезапно, как она всегда поступала, скинула свой дорожный, более плотный, чем обычно, халат и расстелила его в укромном месте под стеной, во втором дворике мазара. Так же молча и не глядя на меня, что, впрочем, и трудно было в такой тьме, она сняла шаровары.

Слова осторожности и упрёка замерли у меня на губах. Ведь на самом деле, что мы могли ещё сказать друг другу на прощанье, чем то, с чего началось и чем кончилось всё наше знакомство, вернее, дружба на краю опасности. Ведь мы почти ничего более не успели, отдавая дань естественной тяге двух юных и сильных людей. Только страсть связала нас на несколько коротких летних ночей, и неудивительно, что она горела жарче, чем было бы в других обстоятельствах.

Я снова погрузился в горячие и нежные недра Сахавет, одной рукой зажимая ей рот, а другой крепко сжимая её груди. А она, вся извиваясь, отчаянно сжимала меня ногами и порывалась вперёд, точно желая совсем до конца нанизаться на меня. Часы полетели незаметно, и я первый услышал внизу и слева тихий стук копыт идущей медленным шагом лошади. Я вскочил, поправляя одежду и взводя маузер, а Сахавет оделась с непостижимой быстротой.

С такой же ошеломляющей быстротой произошло всё остальное.

У подножья холма Джурун спешился и повёл коня под уздцы ко входу в мазар, держа наготове наган. Я тихонько окликнул его, и смелый джигит спрятал за пояс оружие и негромко засмеялся.

— Ты, Джан-таш? — прозвучало моё прозвище, им данное, потому что я всё время возился с камнями, — а где красавица? Я с тобой прощался, знал, что ещё увидимся, но не гадал, что такое случится. Судьба!

Я ввёл его в