Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

пород. Вторая цепь не была предметом моего исследования. Я изучал красноцветы раннетретичного возраста, прислонённые террасовидно к изверженным и метаморфическим породам главной оси, но мне почему-то казалось, что у купольной вершины я найду разгадку: образовались ли красноцветы в прибрежной зоне эоценового моря или на эоценовых аллювиальных равнинах.

Я взял вместо своего казачье седло моего конюха Букина (он же переводчик, проводник и рабочий), отсутствовавшего третий день в Киргиз-сае. Казачье седло менее удобно, чем обычное военное, на котором я ездил всегда. Но со своими высокими луками — и передней, и задней, казачье седло было надёжнее при крутых спусках и подъёмах, которые мне предстояли.

Я заседлал Рыжика и перекинул через плечо свой «Маннлихер-Шенауэр» 9,5[59] — винтовку очень скромного вида, но страшной силы. Она стала знаменитой здесь, и возчик, доставивший сено, одобрительно погладил её гранёный ствол, прищёлкивая языком. «Маннлихер» мой получил известность, когда я на пиру у своего друга Джуруна Ниязова в посёлке Борохуцзир, у развалин старинной китайской крепости, соревновался в стрельбе с его приятелями. Те стреляли из военных винтовок по высоко поставленному полену, и пули пронизывали его насквозь, не сбивая с постамента. При первом же выстреле «Маннлихера» толстый отрезок карагачевого бревна разлетелся в мелкое щепьё, взбрызнувшее высоким фонтаном.

Телескоп, длинные, грозные патроны с тяжёлыми мягконосыми пулями, удивительная настильность боя — всё это восхищало моих друзей, и про винтовку пошла молва, заставившая меня почти никогда не брать её в поездки — могли убить только из желания овладеть превосходным оружием.

Я проверил заряд, лёгкость скольжения воронёного затвора с сильно отогнутой вниз рукояткой, щёлкнул шнеллером. Всё было в порядке, и, закинув винтовку через плечо, я бодро поехал по пыльной улице, как обычно безлюдной, искоса наблюдая за домиком школы, скрывшемся в саду налево. Никого и ничего.

Может быть, небывалая ночь просто мне пригрезилась? О нет! Леность, разлитая по всему телу, и какое-то совсем особенное спокойствие — дары прошедшей ночи.

Я проехал около пятнадцати вёрст до места, где я хотел перевалить первую цепь и подъехать к подножию огромной круглой горы лилового цвета. Спуск предстоял крутой и опасный, и я спрыгнул с седла, чтобы проверить все три подпруги. К великой моей досаде я увидел, что ремень главной подпруги надорван. Либо я не заметил это, когда седлал, торопясь из-за позднего вставания, или же он порвался только сейчас. Как бы то ни было, ехать на вторую цепь было нельзя.

Досадуя на себя до крайности, я поехал по гребню первой цепи. Через восемь вёрст начиналось плоскогорье, где на значительную высоту были подняты красноцветы. Достигнув плато, я пустил Рыжика, ослабив подпруги, и занялся образцами. Потом я ещё раз объехал плато, обставленное жёлтыми скалами, и, не найдя признаков нужных фаций, решил отдохнуть. Спешился, отпустил Рыжика и улёгся на жёсткой и редкой траве, вдыхая слабый запах нагретого солнцем чия, который шелестел вдоль подножия скал.

В широком просвете открывался дальний вид на лиловую вершину. Здесь первая цепь, на гребне которой я находился, выступала на юго-запад, сильно приближаясь ко второй осевой цепи. Не более километра отделяло меня от широкого уступа под лиловой горой, но это расстояние было непреодолимым из-за крутизны склонов ущелья — сбросового разрыва вдоль твёрдого массива метаморфических пород второй цепи.

Я вынул свой бинокль — в этом году мне посчастливилось получить из остатков Памирско-Таджикской экспедиции Горбунова цейссовский «Биноктар». Он был сломан и оставлен немцами, но наш немец — оптик Тимм на Невском проспекте починил его. Ни раньше, ни потом я не держал в руках бинокля лучшего и по огромности поля, и по необычайной светосиле и яркости изображения. Достаточно сказать, что в сумерках в «Биноктар» было гораздо лучше видно, нежели простым глазом, а у меня в те времена было хорошее зрение!

Я долго рассматривал горные породы в бинокль, прослеживая тектонику, пока не заметил нескольких конных людей, медленно ехавших по тропе вдоль склона второй цепи. Не успел я присмотреться к ним, как недвусмысленное пение над головой и два-три тупых удара в песчаники слева дали понять, что в меня стреляют. Зачем? На восточном борту крутой пропасти я был недоступен. Может быть, блеск стёкол бинокля показал тем, что за ними наблюдают, и они решили для острастки пальнуть, показав, что вооружены?

Раскаты выстрелов приплыли издалека в горячем полуденном воздухе. Я отступил за скалу, привёл иноходца под её защиту, чтобы ненароком шальная пуля не попала в лошадь, и взял свой «Маннлихер-Шенауэр», прислонённый к скале. Телескоп был уже заранее закреплён для горной стрельбы, и я заглянул в призрачный голубоватый круг оптического прицела, поворачивая кольцо фокуса. Два всадника обрисовались в круге, потом один — из туземцев, судя по одежде и седловке. Не спеша (я ведь не собирался убивать) я повернул на 60° верхний диск, опустив вертикальную иглу прицела, щёлкнул шнеллером и нацелился между двумя всадниками. Тяжёлая пуля 9,5 мм жужжит страшнее боевой винтовки, и раскат выстрела громоподобно прокатился по ущелью. В телескоп я увидел, как покатился с коня задний верховой, и тошнотное ощущение подкатило к горлу — неужели ошибся и убил?

И с огромным облегчением я увидел, как упавший всадник мгновенно вскочил, хватая лошадь под уздцы, и принялся бешено грозить мне, а его товарищи дали целый залп по моему «укрытию». Затем вся кавалькада на рысях пронеслась по опасному склону и исчезла за поворотом тропы, без сомнения, одной из контрабандных троп, какими пользовались серебряные и опийные контрабандисты.

Я уселся спиной к скале, держа «Маннлихер» между коленями, и закурил ароматный алма-атинский табак того времени. Опасность была совершенно пустяковой, однако повернула мои мысли от геологии к Сахавет.

Вспоминая события прошлой ночи, я чувствовал, как меня снова охватывает жар и необычная тяга к девушке, не испытанная с времён Люды. Я было уж начал придумывать, как я увезу Сахавет и женюсь на ней, но всё же здравый смысл быстро прояснил затуманившуюся голову. Не говоря уже о том, что я сейчас вовсе не годился в какие-либо семейные люди, не имея ни хорошей квартиры, ни материального положения и отсутствуя более полугода, увоз девушки был бы слишком очевиден для всех местных жителей, что кончилось бы убийством и её, и меня. Я уж не говорю о том, что не располагал возможностями, материальными и моральными, для изменения маршрута. Я уже заехал так далеко — для 1929 года при конном сообщении эти места были в самом деле далёкими и не легко доступными —