Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

Нелепо сотрясая головой и мотая усохшей плетью, Ганька все так же топтался и рвал на шее ворот рубахи здоровой рукой.

— А доченьки-то? Ах, ласточки-касаточки, позабыли, бросили маму? Уж не пошли ли в сестры милосердные? Потянулись к новой жизни, как ручейки к реке. Или их — к ногтю, с папашей вместе? Дави наследниц капитала!

И вдруг затопал ногами Ганька, заплясал, затрясся в каком-то неистовом припадке и загорланил, хрипя и матерясь:

...И я с тем офицериком кутила,

Разговоры говорила, пахитосочки курила,

Ах, к счастью, я тогда не замужем была...

Поручик был рискованный попутчик,

По части дамских штучек — генерал...

Прохожие, посмеиваясь, обходили их, посматривая на юродствующего Ганьку, старуха так же отсутствующе и молча смотрела мимо него, а он хрипел и исторгал из перекошенной пасти все более грязные куплеты. Потом схватил чашку с отбитой ручкой, выплеснул из нее жалкие медяки в плюшевый подол Лукерьиного платья и засеменил боком к церкви.

Служба еще не кончилась, ватага нищих дежурила на паперти, куда и ворвался Ганька-Бык.

Он уже не пел, не приплясывал, не дергался, он протянул чашку к носу Анахорета и угрюмо приказал:

— Поделись, скотина, как бог велит, с праведницей Лукерьей.

Вся компания бросилась от Ганьки врассыпную. Он кого-то догнал и ловко очистил здоровой рукой карман. Вдогонку нищим он успел заорать на всю улицу:

— Кто обидит Лукерью — убью! Надо мной суда нет! У, мрак...

С того дня, как произошел этот случай, стал Гошка с жалостью относиться к Барыне Лукерье. Однажды в траве, где играла в очко веселая компания, он нашел две светлые монеты. Это были полукопейки. Поискав в траве еще, Гошка обнаружил серебряный гривенник. «Эге, — сказал он себе, — это уже богатство», — и весело заскакал на одной ноге на угол, где старухи торговали семечками и ирисками, а пристанские лащи — папиросами вроссыпь. Увидев нищенку, Гошка остановился. Он вспомнил, как рычал на нищих Ганька-Бык, и решительно направился к старухе.

— Возьмите, пожалуйста! — сказал он, осторожно положив монетки в фарфоровую чашку. — Это Ганька велел вам отдать.

— Кто? — встрепенулась дремлющая старуха. — Какой Ганька?

— Ну, Ганька-Бык. Инвалидом который стал...

— Не помню я, сынок, ничего. Давно меня вечная ночь настигла. Спасибо скажи тому, кто деньги эти прислал. Тут сколько их?

— Две по полкопейки и цельный гривенник. Он серебряный, я еще искал, но не нашел... — И, сообразив, что проболтался, Гошка испуганно замолк.

Но старуха не придала его словам значения или не расслышала их. Она взяла мальчика за руку и потянула к себе.

— А ты чей? Ты здесь недалеко живешь? Сколько лет тебе?

— Я-то здешний. Гошка я Потехин. У меня мать есть и бабушка, и дядя Сережа, и дедка Илия. А еще Сережка Тихонов и его дед, а еще Юрка-Поп...

— Богатый ты какой... — Она попыталась улыбнуться, но вместо этого сморщилась, рука ее задрожала, и уж не прошептала, а скорее простонала старуха: — Во тьме живу. Мне и смерть-то как свет. А не дозовусь ее. Не идет ко мне смерть...

Гошка тоже поморщился и утешил:

— Придет...

— Постой, Георгий, ты гривенник-то возьми себе. Возьми. А мне водички принеси. Раз недалеко живешь, сходи... Каждый шаг мне в тягость.

Гошка схватил чашку и помчался на соседний двор. От чашки исходил кислый запах медных монет, затхлости и плесени. И прежде чем налить в нее воды из крана в соседнем дворе, Гошка долго и старательно мыл ее. Потом, налив дополна, осторожно, чтобы не расплескать, отнес Барыне Лукерье.

Она отпила глотка два, поставила чашку на землю и протянула Гошке несколько тыквенных семечек.

— На вот, возьми. Вчера какой-то озорник бросил мне их вместо денег. А они, семечки-то не каленые. Ты их в землю посади и поливай. Ладно? Они, глядишь, и прорастут. Потянутся к свету, как душонка твоя жалостливая. Плохо тебе жить будет... Ну да храни тебя господь...

...Долго хранит господь Гошку. Подозрительно долго и заботливо. Уберег и под бомбежками, и от ножа бандитского, и на операционных столах, и от многих превратностей судьбы. А было их...

Взял Гошка семечки и с радостью помчался высаживать. А что? Вдруг и правда произрастут, потянутся к свету, как сказала Лукерья. За ночь вырастут, а с утра потянутся... А может, и нет? Бабка сколько раз его поучала: у кого совесть не чиста, тот пусть и не ждет удачи. А совесть у Гошки малость не чиста. Соврал он Лукерье про Ганьку. Отплясался, отбуйствовал Ганька-Бык.

Столкнули его с Коммерческого моста.

Не долго пробултыхался он в воде.

...Главная, парадная паперть выходила на Казанскую улицу. Со стороны этой улицы церковь ограждала фигурная вязь кованых железных кружев, которые покоились на каменной ограде. За оградой стояли два покореженных железных креста-памятника почившим в бозе священнослужителям. Десятка два деревьев, уже сомкнувшихся листвой, образовали аллейки. Росли здесь акации, катальпы, две стройные шелковицы с умело сформированными кронами и даже конский каштан. Плохо и трудно росли в окаменевшей от зноя земле даже эти южные деревья.

И все же они зацветали на радость звонарю, который, в пух и прах переругавшись с дворником, сам брался за ведра и, гремя ими, ковылял за водой, чтобы в разгар пылающего лета полить несчастные деревья.

— Размордуй тетюшинский, — ругал Илия дворника. — Сидишь? Жрешь воню табачную? Глянь, бороду-то прокурил. Кизилбаши хной бороды красят, а ты махоркой ее просмолил. Иди, иди, каракатица ленивая, промнись. Принеси ведерка два. В пустынях синайских от забот людских плоды смоковниц созревают, в аравийских песках пальмы произрастают.

Дворник Митрич, огрызаясь, бубнил что-то невнятное. Был он хмуро равнодушен ко всему на свете и созерцательно ленив той особой российской ленью, которая вдруг по самому пустяковому поводу сменялась неистовой деятельностью и которая, в свою очередь, завершалась недельным загулом. Безответная труженица, жена его, бабушка Марья, тоже хваталась за коромысло и шла за водой.

Митрич, все так же равнодушно восседая в холодке с метлой в руках, принимался бубнить еще быстрее и неразборчивее. И если бы можно было перевести его тарабарскую речь, то из нее следовало, что не кто иной, как он, Митрич, бывший церковный сторож, рассадил эти деревья. Кто, как не он, выходил их? Кто уберег их хворостинками от детворы? Кто охранял их от топора