Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

— Ну, ну, — похвалил звонарь, — поливай. Трудись только с оглядкой. А то зашибут тебя извозчики. Им, пьяным мордам, и колокольню сшибить нет ничто, а не только мальчонку. Да и не видать тебя, как ты в траве таишься.

— Я им сшибу, я им дам, пьяным мордам, — строго пообещал Гошка. — Они у меня узнают, как заморские пальмы сшибать.

3

Честно говоря, малость преувеличивает Потехин насчет того, что, мол, река его детства — Волга. Не по барину говядина, не по мальчику река, да и было до Волги на два квартала дальше, чем до Кутума. И первое купание, и первая рыбина, и первый след от коньков, и первое путешествие — все с Кутумом связано.

Над названием этого некогда самостоятельного протока волжской дельты головы ломать не следует. Кутумом называется рыба, Кутум — и река. Теперь реки нет, рыбы — тоже. Отдельные особи редко, но доходят до подножья авандельты и, на удивление рыбакам, попадают в сети. Последнего кутума Гошка, с милостивого позволения пограничников, поймал в пограничной с Ираном реке Астаре, где она еще водится. Встречается она и в устьях рек западного побережья Каспия, но так уж все случилось, что память о себе эта рыба оставила в названии реки, где она перестала водиться вот уже больше чем два столетия назад.

Кутум не впадает в Волгу, а выпадает из нее. Практически уже полностью выпал и превратился в городской канал, наскоро приодетый в хмурую бетонную рубаху, кое-как благоустроенный и с помощью не очень хитроумного бейшлотного устройства кое-как вентилируемый. Однако Гошка и теперь не согласен с инженером Босняцким, который, брезгливо сплюнув с Воздвиженского моста, сказал: «В Петрограде — Мойка, а у нас — помойка». Природа нам от щедрот своих помоек не дарила, она нам реки отжаловала, и не ее вина, если каждое поколение, жившее у ее берегов, загаживало их как могло и при этом кляло предшествующее поколение, но и те и другие утешали себя известной мудростью ханжей: «На наш век хватит».

Удивится Потехин, найдя в городском архиве объеденный мышами, полуистлевший манускрипт, писанный еще чернилами на дубовых настоях, где плохо, но можно разобрать смысл. Повелевал сей документ о запрете всякого рыбного промысла на Кутуме, а паче того воспрещал всякий посол и обработку рыбы в черте города, об устройстве паводковых валов, о недопустимости постройки на берегах его ритирадных мест и отведении мест для забора воды. А писан он был всего-то навсего 10 марта 1762 года.

А позже? Ах, какие пылкие, выспренние слова, относящиеся к более позднему времени, прочитает Гошка! И этому документу есть точный адрес и точная дата: 2 февраля 1879 года.

«Высочайшим указом, данным правительствующему сенату 25 генваря года сего, лично государю императору было благоугодно назначить меня временным Астраханским, Саратовским и Самарским генерал-губернатором. Его императорское высочество соизволило обратить особое внимание на санитарное состояние рек и принятию срочнейших мер к прекращению эпидемии и сим уполномочило меня...»

Поясним, что писавший эти строки генерал-адъютант Лорис-Меликов был действительно наделен поистине царскими полномочиями. Это был губернатор над губернаторами, и даже военные губернаторы подчинялись ему полностью. Понимая значимость своей миссии, он далее писал:

«Я взвываю не к неумолимости закона, а к патриотическому самосознанию господ промышленников, владельцев заводов, мануфактур, иных промышленных заведений, а также частных и монастырских вод... Ибо еще Моисей утверждал, что царство более внутри нас, нежели... И никаких сил ни моих, ни сената не хватит на приведение в должный санитарный порядок наших первых поилиц — рек, буде это касаемо всех поволжских губерний... без общественного и каждоличного участия...»

А что? Пожалуй, генерал-адъютант прав насчет откровений Моисея, что «царство более внутри нас, нежели...» До гробовой доски преданные монарху и внявшие высокому патриотическому самосознанию господа промышленники здесь же поспешили отделаться благотворительными подачками, епархия вдарила в колокола, обеспечивая колокольным звоном и проповедями некое идеологическое обеспечение губернаторских указов, а реки все более загаживались, ибо, как указывал В. И. Ленин, темпы прироста развития капитализма в России все убыстрялись.

А был Кутум рекой, по которой Петр проплывал под парусами в отведенную ему на берегах, среди садов, резиденцию. Беспокойные Стенькины ребятки отсюда вышли на осаду города, жил почти рядом, в деревне Черепаха, пребывавший здесь под видом командировки в почетной ссылке Суворов, господин Дюма-отец из Парижа прикатил сюда на охоту за гусями и отмечал, что оных гусей в двенадцати верстах от города больше, чем в Сене лягушек. Да мало ли кто здесь побывал до Гошки Потехина! Это он теперь все узнал и проверил, нахлебался всяких наук и не понял, что к чему и за какими пряниками сюда все эти знаменитости приезжали? Ладно. Поживем — посмотрим, помрем — поймем.

А в тот день не было у Гошки большей заботы, чтобы с бельевого плота петлей из балалаечной струны щурят ловить. Простое дело, от Коммерческого моста до Красного на Кутуме четыре извозных съезда было. В сильное половодье эти съезды, или пологие спуски к воде, засыпали землей вровень с оградительными валами. Летом, после спада воды, эти валы раскапывали, и извозчики спускались сюда целыми обозами лошадей поить. Так с телегами в воду и заезжали. Напоят лошадей, а то и сами напьются, потом купают лошадей, потом сами купаются, потом сходят по малой нужде и, перекрестившись, едут дальше. А на смену новый обоз заезжает, и все повторяется снова.

У каждого съезда находился бельевой плот. Возня и шум на них стояли неописуемые. В жаркую пору плоты использовались не только для стирки, но и для купания. Полоскать белье бабы норовили пораньше, до появления купальщиков. А то наполощешь, так всю воду взбутетенят, так ее с донным илом перемешают, что нырнет мальчишка белым, а выскакивает серым. И ведь на́ тебе: утром, пока шум-гам не начался, крутились годовалые рыбины у самого плота. И разве не потеха: подвести проволочную петлю прямо на глупую башку щучонки и выдернуть ее на плот. Эх, как она извивалась и приплясывала, ошалевшая от изобилия тепла и света. Очевидно, ее это мало устраивало, и она норовила удрать в более знакомую ей окружающую среду. Конечно, щучки охотились возле плота за мальками, а не искали Гошкину петлю. Он, подержав в руках гибкое тельце со всеми атрибутами будущей щуки, только уменьшенными раз в десять, выбрасывал ее в воду, любуясь быстротой, с которой удирала рыбка.

Один раз, придя на Кутум пораньше, Гошка улегся на подсохшие за ночь доски и наладил свою снасть. Серебрились в воде, постреливая сверкающими бочками, мальки, разлетались веером от разбойничавших здесь же окуньков, а щурят не