Билет на скорый - Александр Иванович Кутепов
Сейчас Герасим спокоен и весел. Выхватив письмо, тут же читает, азартно вскрикивает и топает сапожищами.
— Хорошее письмо принес, Мишка! — кричит Герасим. — Воюет братва, дает фашисту жару!
Пустая днем улица постепенно оживает. Перекликаются бабы, поливая грядки на огородах, тягуче скрипят журавли колодцев, дымят маленькие костры, на которых в чугунках варится молодая водянистая еще картошка. Прогнали табун, ребятишки с визгом гонятся за телятами и овцами, залучая их домой. Густая пыль неподвижно и долго висит в воздухе.
Постепенно гомон смолкает, и снова тишина обволакивает темные от старости дома, кособокие плетни, которые давно надо бы поправить, но некому. Из близкого березового леса волнами накатывает душистый жар.
Уже в темноте сидит Мишка на крыльце у тетки Прасковьи и ждет, когда она подоит корову, чтобы прочитать ей письмо. Сын Прасковьи каждый раз пишет одно: не беспокойся, от фронта я далеко. Мишка знает: он — разведчик, но Прасковья верит письмам. Слушая Мишкино чтение, она крестится, утирает слезы, а после поит почтальона парным молоком.
Когда Мишка возвращается домой, около их избы на лавочке сидит соседка Настя и бренчит на балалайке, а девчонки перед нею бьют пыль босыми ногами и разноголосо поют частушки про любовь.
— Веселая ты, Настя, — скажет кто, а она в ответ только смеется.
— А чего мне не веселиться? Проводила своего ирода — вроде в рай попала.
С мужем Настя жили плохо. Ругались, дрались на посмешище людям. Но потом «ирода» убьют на фронте, и Настя будет так голосить, так причитать, что долго женщины станут говорить:
— Вот и пойми нас, баб…
Мать зажигает маленькую коптилку и собирает на стол немудреный ужин. Мишке некогда ждать, когда остынет картошка, он катает ее по столу, сдирает кожуру и торопливо глотает горячие куски. Мать сидит напротив, положив на стол большие, совсем не женские руки, и смотрит на Мишку.
…Однажды была такая же вечерняя пора и также долго катилось солнце к дальнему лесу на покой. Дед Потапыч пересказал, сколько разных историй приключилось с ним в дороге, и бросил на землю холщовый мешок с горем и радостями. Прямо сверху лежало отцово письмо. Мишка долго и затаенно смотрел на мятый треугольник, не решаясь прикоснуться к нему. Может, это сон? Может, это чудится Мишке и никакого письма нет? Он закрыл глаза и открыл их, но письмо лежало на месте.
Подхватив мешок, Мишка летит через всю деревню, едва касаясь избитыми и жесткими подошвами земли.
— Письмо! Письмо! — ошалело кричит он, распугивая гусей и кур, и удивляется, почему такой длинной стала дорога до колхозного тока.
— Письмо! Письмо! — и кажется Мишке, что весь мир остановил свое вечное движение и ждет, когда промелькнут мимо Мишки избы, огороды, крапивные заросли.
— Письмо! Письмо! — бежит Мишка с пригорка, а женщины на току, бросив вертеть ручки веялок, с тревогой ждут его.
В голос заревела мать, едва прочитала первую строчку: радость, как и горе, тоже способна оглушить человека. Потом все вместе стали разбирать корявую карандашную весть про немецкий плен, лагеря и партизан. И каждая в эту минуту думала о своем — о живых, которые пишут, и о тех, кто уже отписался…
А Мишка отошел в сторонку, лег на теплый ворох отвеянной пшеницы и стал смотреть, как высоко в небе плывут на запад тихие облака. Сесть бы сейчас вон на то кудрявое облако и унесло бы оно Мишку к отцу.
Вдруг очень ясно припомнился ему такой же яркий день и тенистая тропка в лесу. Он, Мишка, совсем еще маленький, идет этой тропкой и несет в узелке бутылку молока, пяток яичек и краюху теплого хлеба — обед отцу. За лесом гудят тракторы и комбайны, волнами ходит спелая пшеница.
— Смотрите! — кричит кто-то. — Человек идет!
Отец поднимает Мишку на высокий мостик комбайна. В просторном бункере хорошо, там пахнет спелым зерном, а если подставить ладошки под струю пшеницы, то она будет рассыпаться веселыми брызгами.
…Это было давно, но сколько бы ни отдалялось давнее, оно остается с тобой навсегда.
13. КОНЦЕРТ ПО ЗАЯВКАМ
I
Пока Степан Петрович шел к дому, его раз пять, наверное, остановили и сказали новость: сын Дмитрий в гости приехал! Была нарисована полная картина явления Дмитрия в родительский дом. И с какой стороны вошел он в деревню, и какой у него большой и красивый чемодан и даже что привез он в этом чемодане.
— Ну и ладно, раз приехал… Давно сулился, — отвечал Степан Петрович. Опаленное летним жаром густоморщинистое лицо пастуха не показывало видимого оживления или радости, только глаза — кусочки полуденного неба сделались еще ярче и засверкали.
Шага Степан Петрович не ускорил. Доволен был, что из окон и из-за плетней смотрит народ на Степку Филимошкина — на брезентовый пастушечий плащ, на длинный кнут, что волочится по земле и поднимает легкое облачко пыли, на большую фуражку, когда-то белую, а теперь неопределенного цвета. Смотрит народ на Филимошкина и говорит про сына Митьку. Невесть откуда взялся у парня чудный голос, и стал Митька не пастухом, как велось в роду Филимошкиных, а артистом эстрады…
А Дмитрий в это время сидел на старой щербатой скамейке у дома и озирался по сторонам. С каждым приездом он все больше убеждался, что деревня стала ему совсем чужая.
Заметив отца, Дмитрий пошел навстречу. Обнял его, ткнулся губами в горячую и колючую щеку. По старой привычке заглянул в отцову брезентовую сумку. Нашел там гостинец — тугой пучок клубники.
— Это мне? — спросил Дмитрий, отрывая крупные спелые ягоды.
— Выходит, тебе, — засмеялся отец.
Они пошли рядом — высокий Дмитрий, одетый как на выставку, и не вышедший ростом Степан Петрович — в белесых от пыли и росы сапогах, в мятом пиджаке и такой же рубахе.
— Что долго не ехал-то? — спросил Дмитрия отец.
— Я же кочевник, — ответил Дмитрий. — Нынче здесь, а завтра — уже за тридевять земель. А летом на юг хочется. Море все ж…
— Знамо дело, — согласился отец. — У нас вот морей нету. В лесу живем. Однако же…
Что бы значило это «однако же», Степан Петрович не сказал или не успел, потому как наскочил на них бригадир Харитон Замятин, Митькин ровесник и дружок в детстве. Харитон спрыгнул с мотоцикла и пошел на Митьку, широко раскинув руки и успев в
