Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

— Ну ладно, подумаешь, какой знаток! Что я тебе, кобыла?

Обидевшись, я умолк, а хозяйка, покосившись на меня, потянулась ещё выше и, пошатнувшись, ступила на край табуретки, которая поехала назад. Я мгновенно подхватил женщину под бёдра, а другой рукой за талию, чтобы не дать ей упасть назад, от меня. Она инстинктивно ухватилась за мою шею и на секунду прижалась ко мне грудью. Я коснулся её груди лицом, с новым изумлением чувствуя, что её грудь твёрдая, как не у всякой девчонки, талия тонка, а бёдра крепки и круты. Остолбенев от изумления, я продолжал держать её на весу — это был для меня пустяк, так как я уже в ту пору был силён, как конь.

— Пусти же, чего ты! — она упёрлась в мою грудь, оттолкнулась и, вырвавшись, спрыгнула на пол.

Я заметил, что она зарумянилась и опустила свои тёмные глаза. Я тоже отступил, поднял упавшую табуретку и отвернулся.

Хозяйка, помолчав, снова влезла на табуретку, взялась было за связку каких-то бумаг, но остановилась и оглянулась на меня.

— Что ты какой стал?

— Какой такой? — нехотя пробурчал я.

— Ну сам знаешь! — сказала хозяйка, и лукавинка в её голосе ободрила меня.

— Так и вы знаете, — я уставился на неё в упор, — что... что вы хорошая очень!

— Ишь ты, кто тебя научил в бабах понимать? Скажи по правде, думал, я старуха?

Я только кивнул головой.

— Так с вами, молодыми, возраста не понимают, пока не научатся. А что, я понравилась, что ли?

Я почувствовал, что краснею, но решил не сдаваться и сказал твёрдым голосом:

— Да! — как отрубил.

— Ишь ты! — не то возмутилась, не то одобрила хозяйка. — Да вот тебе и книги.

Она подала пожелтевший, но хорошо сохранившийся, видно, мало читанный комплект «Нивы» за какой-то старый год.

— Подай мне всё назад!

Я передал ей снятый сверху хлам, и она, поставив его на место, обтёрла руки о передник и взглянула на меня сверху с той же лукавинкой.

— Ну, сними меня, что ли, как ты такой сильный.

Я с радостью подхватил её и задержал на руке, а она, пристально глядя на меня, вдруг нежно погладила меня по лицу.

— Так понравилась? — тихо спросила она, не делая попытки освободиться.

В ответ я только кивнул головой и прижал к себе так крепко, что женщина охнула.

— А что, ежели ночью да приду к тебе? — шепнула она и резко извернулась, соскальзывая на пол.

— Конечно, приходи! — радостно сказал я, уже загоревшийся желанием и любопытством, обнял её за плечи и прижал к себе.

— Ладно, ладно, я пошутила! — оттолкнувшись от меня и подхватив табуретку, она сбежала по лестнице вниз, где была кухня, за печкой — её жильё и клетушка для племянницы плюс необитаемая, но украшенная фикусами и дорожками горница.

Я листал старую «Ниву» и чувствовал себя как-то неловко — казалось предосудительным, что я только что обнимал «старуху». Но воспоминание о прикосновении её горячего, крепкого, молодого тела заставляло кровь приливать к моему лицу и сердце учащённо биться.

За ужином (я спустился вниз в обычное время и сидел, наблюдая за хлопочущими женщинами, пригреваясь от сытости у тепловатой печки — она не топилась, но всё же на каменке давала немного тепла) хозяйка (забыл, как её звали, кажется, Евдокия) спросила, сколько мне лет.

— Двадцать, — честно ответил я, как ни хотелось мне быть постарше.

— Э, гляди-ка, вровень с моей дочкой! — усмехнулась хозяйка, и я, чуть покраснев, опустил глаза перед её особенным, пристальным, непроницаемым, но мне казалось — насмешливым взглядом.

Лишь потом я сообразил, когда она сказала, что вышла замуж 18 лет, что ей 39 и никак не больше сорока, но это ведь «старуха» для двадцатилетнего, особенно когда её лицо было с морщинами от нелёгкой жизни, широкие скулы — признак зырянской крови — и чёрные волосы несколько ещё старили её, а неприметная одежда северной крестьянки скрывала её великолепную фигуру (теперь-то я знаю, что, если соответственно одеться и причесаться, она могла бы пользоваться успехом и не у таких, как я — случайных встречных, а опытных знатоков).

Дождь продолжал итти, и «сомкнутая» северная заря не появилась, светлая июльская ночь была гораздо темнее обычного, хотя и на дворе можно было свободно всё разглядеть.

Я поблагодарил хозяек и пошёл из-за стола — мы говорили часов до девяти вечера. На обратном пути со двора я столкнулся в тесном коридоре с хозяйкой, загородил ей дорогу и, волнуясь, сказал:

— Так придёте?

Она протянула руку в полумраке, я взял её и почувствовал сильное пожатие пальцев.

— Спасибо тебе, вижу, что по-настоящему ты ко мне тянешься, без кокетованья, — шепнула она, — там увидим.

И исчезла за дверью.

Я поднялся наверх, зажёг свечу и примерно час читал «Ниву», чутко прислушиваясь к молчаливому дому, но, кроме однообразного шума дождя, ничего не было слышно. Изредка какое-то поскрипывание или потрескивание дерева старого дома заставляло вдруг взволнованно биться сердце и прерываться дыхание, но... ничего.

Я откинулся на постели, погасил свечу и вглядывался в светлый прямоугольник маленького оконца, чувствуя, как отходило напряжение, и я успокаивался, что она не придёт. И вдруг я ничего не услышал, а увидел бесшумно приоткрывшуюся дверь, белый силуэт, мелькнувший в чёрном её зиянии, лёгкое звяканье запертого крючка. Хозяйка подходила, склоняясь и вглядываясь в моё лицо на подушке.

— Не спишь? — тревожно спросила она, увидев мои раскрытые глаза, и по неровному, перебивами, дыханию я понял, что она взволнована вряд ли меньше меня.

— Нет, жду тебя, — невольно называя её на ты, сказал я, приподнимаясь, но её рука надавила мне на грудь.

— Лежи, лежи, — с этими словами она скользнула под лёгкое одеяло, которым я был прикрыт до пояса.

Я обнял её за талию, привлёк к себе и сразу почувствовал упругую теплоту тела с приятным, каким-то сильным запахом. Я скользнул рукой по толстой льняной рубашке, беря её под колени, а она уткнулась мне в грудь, тяжело дыша, и я почувствовал, что женщина вся дрожит.

— Ты думаешь, небось, я такая, слаба на передок, как вы, мужики, охальничаете? — шепнула она.

— И вовсе нет, — так же прерывисто ответил я, — почему ты